В Демавенде он простился с Али. Тот отдал Никитину заработанные им деньги, сорок восемь золотых, и сунул в руку Афанасия веревку, продетую в нос одного из верблюдов:
— Мой подарок.
Они расстались внешне спокойно. Подшучивали друг над другом. Уже вдали от Касабы Афанасий оглянулся: Али всё стоял, подняв руку над головой. Он сыграл свою партию. А игра Афанасия продолжалась. И сделать в ней ошибку было тем легче, что угадать замысла противника он не мог. Против него было всё: природа, чужие обычаи и нравы, чужой, ещё плохо освоенный язык, чужая религия. На его стороне… на его стороне был он один, его дерзость, его упорство и вера в человека. И он решил, что этого достаточно.
Из гор он выбрался к Рею. Этот некогда славный город лежал в развалинах, разрушенный монголами.
Один из спутников Никитина, молодой кашанец, шедший в горы за свинцом, пояснил Никитину:
— Рей — цена крови имама Хусейна. Ты не шиит? Я так и думал. Но ты слышал о его гибели?
Афанасий, которого принимали за мусульманина из-за моря, покачал головой:
— Слыхал… Но Хусейн погиб в Кербеле. При чём тут, Рей?
— Странные люди за морем. Хусейн, великий и праведный Хусейн, как ты знаешь, был третьим имамом шиитов. Презренный шакал Йезид, решивший погубить шиитов, подкупил подлого Омара ибн-Сади ибн-Абу-Вакаса, недостойного внука соратника пророка. Он обещал ему, если тот убьёт Хусейна, город Рей и все земли вокруг него. И эта паршивая гиена, Омар, продал свою веру и вечное блаженство. Он убил Хусейна,— ты прав, в Кербеле,— убил его отца Али и внуков Магомета, чтоб заполучить Рей… Но погляди! — с торжествующим видом простёр руку кашанец.— Вот что осталось от Рея! Аллах проклял и разрушил Рей, а с ним ещё семьдесят городов!
— И люди погибли?
— Все! — торжественно и мрачно изрёк кашанец, не заметив за простодушием никитинского голоса всего коварства его вопроса.
Никитин ехал с бесстрастным лицом, но ему думалось: за что же погибли ни в чём не повинные жители Рея? Омар виноват — его одного и казнили бы.
Вокруг печально торчали развалины мечетей, кучи глины на местах домов; высохшие арыки, почти засыпанные, говорили о счастливой жизни, когда-то кипевшей тут.
Невесел был и переход к Кашану. Неподвижное солнце над головой, сыпучий песок и солончаки. Редкие деревеньки. Иссушённые солнцем и бедностью люди, кропотливо роющие кяризы. Их безотрадные, ничего не выражающие глаза. Ленивые змеи, не уступающие дороги ревущим мулам. Добродушные черепахи. Проносящиеся совсем неподалеку огромные стада антилоп-сайгаков. Тявканье шакалов. И совсем неожиданно — косой, заложивший уши и обалдело скачущий прочь от людей. Добрый месяц пути по голодной стране, где приходилось иной раз платить даже за воду. Деньги таяли. Ещё не поздно было вернуться. Но Афанасий настойчиво шёл вперёд. Он никогда не брал ходы обратно.
В Кашане, этом городе гончаров и бумазейщиков, он прожил целый месяц. Был разгар лета. Липкий пот, круги в глазах, дрожащий от зноя воздух, багровые лица жителей. Удушливые ночи. Бессонница. И снова пыль, солнце, зной… На базаре — полосатые навесы над лавками, шум гончарных кругов, звон поливной посуды, глазурь, глазурь, глазурь! Тут продавали и шелка, и финики, и скот, и орехи, и медные изделия, но самой дорогой, самой ценной была посуда. Её называли фаянсовой. Она удивляла — все эти блюда, кувшины, горшки. Белая как снег, с синей, алой, зелёной, жёлтой поливой, с золотистым отблеском, с изображениями людей, коней, мечетей, зверей. Такой на Руси не было. Посуда играла красками, звенела, переливалась — тонкая, красивая. Не довезешь много-то!
Никитин долго искал попутчиков в следующий город, Йезд. Тот, говорили, был богаче. На всякий случай рискнул: прикупил чудной золотистой посуды. Ушло двадцать золотых.
Наскучив хождением по городу, однообразному, с примелькавшимися наконец куполообразными крышами домов, он стал сидеть в караван-сарае.
Тут тоже вели торг, играли в кости и шахматы. Игра шла на деньги. Он долго не решался. Проиграешь — не вернёшь. Потом сел. Выигрывал, выигрывал, выигрывал… Проиграв тридцать золотых, его противник, бледный, выложил деньги. Он их взял. Зрители шумели, требовали угощения. Купил вина, угощал новых друзей. И заметил пристальный, мрачный взгляд проигравшего. Тот смотрел на его шею, на цепочку нательного креста. Афанасий с трудом поднялся, незаметно ушёл в свою каморку. Голова кружилась, хмель не проходил, но ощущение опасности было остро. Не колеблясь, он снял крест. Совершал тяжкий грех. Но глаза проигравшего стояли перед Никитиным… На другой день в глухом проулке его окружили незнакомые люди, рванули халат, обнажили грудь. Он отшвырнул ближайших, вытащил кончар. Но злодеи, перекинувшись словами, тихо, по-кошачьи обошли его, скрылись.