— Мускатный орех! Мускатный орех с Малабара!
— Циннамон, гвоздика, циннамон!
— Индиго, индиго! Самое яркое индиго под луной!
— Камень сумбада для полировки алмазов!
— Царская тафта для твоей гурии! — надрывались на рынке индийские гости. Воздух пропитывали острые запахи пряностей, в нём стоял шелест прозрачных тканей, звон золотых украшений. Индия, Индия! Она уже ощущалась тут, как живое, тёплое тело. Но где же открывалась её тайна? В яркой расцветке индийских покрывал или в зловещей судьбе Хасана? Где?!
По совету хазиначи Никитин собрался купить коня.
Бродя по конскому торгу, он приглядывался к лошадям, узнавал цены.
Кони — всех мастей — были хороши. Но за них просили непомерные деньги. Если считать на русские рубли, выходило, что жеребец стоил рублей семьдесят.
— В Индии продашь — возьмёшь в десять, в пятнадцать раз больше! — объяснял хазиначи.— В Индии кони не плодятся. Самое выгодное — конь.
Денег Никитина должно было хватить на доброго жеребца и на проезд. Он решил послушать совета.
А дни между тем шли да шли. Мухаммед, каждое утро отправлявшийся через пролив в Бендер, где клеймили коней, нервничал, торопился. Вскоре за его товаром должны были прийти корабли, а дела подвигались туго.
— Ты разбираешься в лошадях, Юсуф? — спросил он как-то.— Помоги мне…
Скупленные Мухаммедом кони помещались частью в глинобитных сараях, частью под открытым небом за высокими дувалами на краю Вендора, большинство же из них просто паслось под присмотром подручных хазиначи.
В небольшом загоне, куда Мухаммед привёл Никитина, их ждали несколько человек в рваных халатах, в засаленных тюбетейках, темнокожие от природы и совсем чёрные от грязи.
Все они показались на одно лицо, одинаково закланялись и забегали, раздувая уголья в костре, сложенном в углу, размахивая путами и споря, кому гнать лошадей.
Мухаммед прикрикнул, людей как ветром сдуло, кроме одного, усердно принявшегося за козьи мехи. Выло пламя, летела копоть. От изрытой копытами земли, закиданной шерстью, остро пахло конской мочой.
— Здесь мы клеймим коней,— сказал Мухаммед.— Надо смотреть, чтоб не попались старые и больные. Негодных бракуй. Не думаю, что их будет много, но барышники могли всучить и таких. Не доверяй и этим голодранцам. Они попытаются провести тебя, подменить купленных мною скакунов дряхлыми одрами… Справишься?
— Иди по делам,— ответил Афанасий.— Как-нибудь разберусь.
Мухаммед подождал, пока заклеймили двух коней, велел всем слушаться ходжи Юсуфа и заспешил к другим браковщикам. Афанасий остался один.
Клеймили коней так. В загон вводился жеребец, Афанасий осматривал его, затем коню спутывали ноги, валили его на бок и прикладывали к лоснящемуся крупу раскалённое железное тавро. Шипело сожжённое мясо, кони бились, порываясь вскочить и вырваться, испуганно и жалобно визжали.
На четырнадцатом или пятнадцатом коне Афанасий устал так, словно промахал полдня топором. Особенно допекало солнце, от которого некуда было деваться. С усмешкой, едва разлепившей засохшие губы, он подумал, что выглядит, наверное, не лучше коня под железом. Устали и остальные. Но Никитин решил выдержать до прихода хазиначи, обещавшего вернуться в полдень.
Работа продолжалась. Возясь с конями, Никитин успел немного приглядеться к людям. Они были очень разные, и странно, что на первый взгляд показались ему схожими. Над мехами орудовал и таскал в длинных щипцах тавро щуплый кривоносый старик с воспалёнными, будто обожжёнными, слезящимися глазами. Ловчее других бросал животных на землю совсем ещё молодой, ястребоглазый туркмен, крикливый и злой; его бритая голова плотно сидела на короткой мускулистой шее. Лошади, когда он приближался к ним, испуганно храпели и сторонились. Непокорных скакунов туркмен сильно бил пудовым кулаком по лбу так, что у тех подламывались колени.