— Эй, малый, легче! — остановил его Никитин. Туркмен насмешливо покосился на Афанасия, что-то быстро сказал приятелям, отчего те засмеялись, и размахнулся, чтоб ударить очередную жертву.
Никитин перехватил его руку, стиснул ее, и минуту оба стояли, напружинив мускулы и остро глядя в глаза друг другу. Напрягая силы до боли в мышечных связках, задержав от напряжения дыхание, Афанасий наконец согнул руку туркмена.
Тот неожиданно усмехнулся, помотал кистью и сердито крикнул на замерших подручных:
— Валите коня! Чего встали?
Люди торопливо поползли под ноги лошади. До самого полдня ничего больше не случилось, только иногда Никитин подмечал на лице старательно глядевшего в сторону туркмена недобрую усмешку.
Хазиначи приехал в полдень, запылённый и охрипший. Оглядел коней, остался доволен, позвал отдыхать.
Сидя в прохладной каморе какого-то мусульманского дома, куда его привёл Мухаммед, Никитин пил сильно разведённое кислое вино, щупал пылающее лицо и тяжко дышал, понемногу приходя в себя от жары и усталости. Перед глазами всё ещё стояли конские морды и крупы, ослепительно блестящая земля, дрожащий над костром воздух, в ушах мешались людская брань и лошадиное ржанье.
— Откуда людей набрал? — спросил он хазиначи.— Этот, молодой, с дикими глазами, откуда?
— Все из Вендора! — прохрипел хазиначи.— Мерзавцы, воры, разбойники, но лучших нет. Зато и стоят дёшево. А что? Жульничают?
— Нет. Я так,— ответил Никитин.
После трапезы, во время которой Афанасию кусок в горло не лез, перс растянулся на ковре и сразу захрапел. Он спал часа два, не обращая внимания на докучных мух, заползавших ему в нос и рот. Никитин заснуть не смог, лежал, запрокинув руки под голову. Думы были вялы, отрывочны. Храпевший в двух шагах Мухаммед наводил на осторожную мысль: да так ли сказочна эта самая Индия?
Подсчитал деньги, прикинул, во что станет перевоз коня, выходило подходяще как будто, но опаска оставалась. Хорошо, если коня довезёшь, ну, а коли сдохнет конь, что, говорят, часто бывает, тогда как? В такой дали без денег остаться — гибель. Чего доброго, и на Русь не вернёшься!
Русь! У Афанасия защемило сердце. Выпростав руки из-под головы, он сел, скрипнул зубами. Два года скоро, как идёт он, одинокий, всё дальше и дальше от родной земли. Путь оказался трудней, чем думалось. Но неужели, столько выдержав, сдаться? Или верно — не бывать ему в Индии? Не судьба?
Ему вдруг страстно захотелось услышать родную речь, послушать девичий смех на посиделках, оказаться в привычном с детства мире, на земле, где каждый кустик издалека кажется другом.
Лицо Олёны, в платке под соболиной шапкой, грустно улыбнулось ему на посадской улице, и в бендерском доме он почуял запах талого снега в Твери. Залились, зазвонили колокола, скрипнули полозья пролетающих саней, заметались над крестами галки, и вдруг отчётливо послышался голос Аграфены Кашиной: «Пустой мужичонка! Пустой!» И раздалось микешинское хихиканье.
Никитин сильно провел по лицу рукой и окликнул перса:
— Не пора ли, ходжа? Всё проспим!
Остаток дня он не присел, замучился сам и замучил людей, но и еле живой от жары торопил и торопил подручных. Ближе к вечеру опасения Мухаммеда сбылись! Афанасию подсунули старую лошадь. Ощутив под рукой подпиленные зубы коня, он оглянулся. Ястребоглазый равнодушно помахивал путами, кривоносый старик уже тащил дымящееся тавро, двое других бендерцев связывали одру задние ноги и неестественно деловито бранились.
— Коня увести! Не таврить! — крикнул Никитин.— Привязать здесь.
Бендерцы, вязавшие лошади ноги, тотчас оборвали брань и вскочили.
— Зачем?
— Почему гонишь коня?
— Ваш конь!
Они лезли к Никитину, размахивая худыми, грязными руками, дышали на него чесноком, тёмные, узкие глаза их бегали.
Не отвечая, Афанасий рванул за повод, отвёл лошадь в дальний от ворот угол, накрепко привязал к столбу. Бендерцы сразу умолкли. Туркмен с хищными глазами негромко свистнул.
— Давай коней! — хмуро распорядился Никитин.— Вечером разберёмся. Ну? Идите! Быстро!
В тяжёлом молчании заклеймили двух кобыл-полуторочек. Когда бендерцы ушли за третьей и четвёртой лошадьми, старик, задержавшийся возле Никитина, прошамкал:
— Прости людям ошибку, ходжа.
— Это не ошибка! — отрезал Никитин.
— Хозяин выгонит их.
— За дело.
— Э, за дело… Один аллах безгрешен, а у них семьи, дети. Не лишай хлеба голодных.
Старик вздохнул и засеменил к мехам. Бендерцы уныло подвели лошадей. Ястребоглазый всё насвистывал. Так прошёл час. Начало смеркаться. Привязанная в углу лошадь тяжко вздыхала.