— Кормить умеешь? — спросил он.
Афанасий повёл плечами:
— Умею!
— Э! Ты ничего ещё не умеешь. Хасан, Гафур! Приучите коня к нашему корму… Отдай им коня и присмотрись, что нужно делать, чем запастись в дорогу.
Оказалось, верно, с кормежкой просто беда. Коней в Индии кормили рисом, морковью и горохом, другой еды им не было, а привыкшие к траве и финикам скакуны отказывались от новой пищи.
Каждый раз — а кормить коня приходилось три раза в день — начиналось мученье. Хасан и Гафур, крадучись, приближались к коню. Один протягивал руку и чмокал, второй заходил, пряча за спину мешок с мочёным горохом или рисовыми, на масле и яйце, шарами. Конь беспокойно ржал, отыскивал глазами Афанасия. Хасан хватал жеребца за храп, вытягивал толстый Васькин язык и орал на Гафура. Гафур, толкая в горло лошади рис и горох, орал на Хасана. Жеребец бил, порывался встать на дыбы. В конюшне начиналось светопреставление. Визжали другие кони, сбегались конюхи. Но переполох этот никого не смущал.
Спешно закупая снедь в дорогу, отвозя её на дабу, указанную Сулейманом, Никитин сбился с ног, а когда вернулся однажды в караван-сарай, увидел, что возле конюшни сидит ястребоглазый Музаффар, а рядом с ним лежат два туго набитых мешка.
— Салам! — сказал туркмен.— Вот, жду тебя. Возьми меня в Индию.
— А мать, сестра? — оторопел Никитин.
— Мать, слава аллаху, умерла, а Зулейка останется с дедом. Попытаю счастья. Помоги сесть.
— Деньги-то есть у тебя?
— Два золотых.
— Мало…
— Одолжи. Я пойду в войско султана, получу плату — отдам тебе.
— Скажу Сулейману. Возьмёт — садись.
Сулейман туркмена взял. Музаффар, не мешкая, втащил свои пожитки и устроился в трюме.
— Не бойся, коня довезём! — возбуждённо уверял он Никитина.
На корабли вводили последних лошадей, втаскивали провизию, бурдюки с водой, на палубе расселись купцы и прочий люд, плывущий в дальний край, загромоздили проходы, моряки гоняли их с места на место.
— Ну,— сказал Афанасию на прощанье Мухаммед,— спокойной дороги. С тобой поедет Хасан. Он всё знает. Слушай Сулеймана. Я ему сказал, чтоб помог тебе. Приплывёте в Чаул — подожди меня.
Квадратные паруса рывками поползли на мачты. Ударили весла, дабы, сталкиваясь и скрипя, стали отваливать. Кони ржали и били копытами. Ветер дул настойчиво, весело. Афанасий поднял руку, помахал Мухаммеду, белым башням Ормуза, уходящей от него, может быть, навсегда земле и незаметно перекрестился.
Глава третья
От Ормуза до Дегу — первого индийского порта — шли через аравийский порт Маскат две недели. Потом были Гуджерат и Камбаят; Чаул, куда вёл дабы Сулейман, показался лишь в исходе шестой седьмицы.
Первый страх, когда проснулся, вышел наверх и не увидел берегов, теперь казался Афанасию смешным. Хитроумные мореходы индийские изловчились, вишь, водить корабли чистым морем, даже на звёзды не глядя. У Сулеймана в каморе оказалось круглое блюдо со стрелой — компас. Стрела острым концом всегда показывала на полночь. Таково было здешнее глубокомыслие, индийские многоумные чудеса.
Однако при всей своей ловкости здешний люд корабли строил плохо: на одних шипах, клиньях да веревках. Даба скрипела, как сухой осокорь в непогодь. Жутковато было видеть, как при сильной качке расходятся пазы, мочалятся стянувшие борта канаты. В трюме всегда чавкала вода. Того и гляди у коня мокрец появится, погноишь копыта. Бездонная глубь страшит. Случись что, кто поможет здесь, в бесконечном сине-зелёном море? Так и канешь в пучину, уйдёшь к водяному царю на пир… Бросил в море старую медную пуговицу, которую зачем-то вёз от самой Твери, долго глядел, как она тонет, даже голова закружилась. Да есть ли дно в море индийском? Никто глубины сей не мерил, никто ничего не ведает.
Сулейман мурлычет у себя в каморе как ни в чём не бывало сладостную, с подвыванием песенку. Чудной мужик Сулейман!
Говорит, что земля круглая. Его послушать, так до Руси, может, ближе, если не обратно, а всё вперёд идти. А спроси его, что там, на правой руке, за горбом морским,— не знает. Никто там не бывал. Только боятся все парус справа увидеть: как бы морские лихие люди не набрели. Сказывают, люди махараджи оттуда, справа, приходят, грабят мусульманские корабли или отводят в гавань свою Каликот.
Не хотелось бы в чужой заварушке пострадать. Не утопят, так коня и деньги возьмут. Ведь приходится сказываться мусульманином: тут не просто о покое, о жизни речь идёт. На своё счастье, спросил Сулеймана про христианских купцов, виденных в Ормузе. Ходят ли они в Индию?