Сулейман потряс головой:
— Нет. Никогда не слыхал, чтоб ходили. В султанате всех в мусульманство обращают, вот они и побаиваются… Не хотим мы, чтоб чужие про Индию узнали…
У Никитина сердце оборвалось. Невольно глянул на корму, на голую воду, за которой остался Ормуз. Вот так новость! Как же быть теперь? Беда, если кто пронюхает, что русский он. Отрежут путь назад как пить дать.
Но кораблей не повернёшь, в море не прыгнешь, значит, одно остаётся: молчать, таиться ото всех.
Афанасий стал держаться сторожко, молитвы шептал одними губами, а если крестился, то только ночью, в трюме, в глухой темени.
Выходило, что вроде боится веры своей, совсем опоганился. Как-то-ночью, мучась этими мыслями, думая, что все спят, он приподнялся на колени, горячо зашептал, подняв лицо к куску звёздного неба, видневшегося в палубном проёме:
— Господи, владыка! Царь небесный! Прости меня, мужика грешного! Видишь, неторенным путём иду, должен, окаянный, скрываться, как тать лихой. Но пошёл-то я во имя твоё, господи! Для всего православного мира стараюсь. Так не суди строго раба своего, не дай пропасть на чужбине, не отвратись от меня.
Молился горячо, истово, в забытьи голос повысил, бил лбом в сырые доски дна.
И не заметил, как поднялась с мешка чья-то голова, насторожилось чьё-то заспанное, скрытое мраком лицо, как затаил кто-то дыхание, слушая незнакомую речь…
Помимо тревоги, слова Сулеймана внушали Афанасию и волнующую уверенность, что хожение его не пропадёт даром. Если басурмане так Индию от чужих берегут, значит, есть что беречь.
И, освободив душу молитвою, он повеселел. Шутил с Хасаном, выпытывал у Сулеймана про индийские торги. На попутчиков смотрел ласковее. Пытался даже молчаливого Музаффара разговорить. Тот как сел на дабу, устроил мешки, всё держался около коня или в дальнем конце палубы, один. Присядет и свистит сквозь зубы однообразным свистом. Или к рабам-гребцам спустится. Понять этих людей не может — язык у них чужой, но трётся возле них. А если Сулейман выйдет с бичом, бьёт гребцов, чтоб гребли дружнее, Музаффар темнеет, в горле у него хрипит.
А вот с остальными людьми на дабе Музаффар тяжёл. Толкнуть, обругать человека ничего ему не стоит. Даже с Афанасием, даром что тот помог, туркмен резок.
Вот купец Хусейн — другого склада человек. Сам из Индии, из Джунара, города, что лежит на пути к стольному Бидару. Хусейн всегда мягок и улыбчив, очередь за водой уступает, первый кланяется. Прослышал от Сулеймана про спасенье хазиначи Мухаммеда, сам предложил до Джунара добираться вместе. Хусейн умеет порассказать про индийские дебри, про клады, про алмазы и жемчуга в тайных подземельях. Музаффар в стороне криво усмехается, плюёт за борт. Хусейну туркмен не по душе. Они ходят друг возле друга, как два кочета.
А дни идут, идут, томительные, выматывающие душу вынужденным бездельем. Ну, пять раз вычистишь жеребца, ну, шесть, Хусейна послушаешь, с Сулейманом горького чёрного чаю — чинского напитка — попьёшь, послушаешь унылые песни Хасана,— так ведь всё равно ещё далеко до ночи!
Скрипит даба, скрипит, полощет парусами, стучат вёслами гребцы-рабы, привязанные к скамьям, плещут волны. Опасен, долог путь в Индию! Ох, долог!..
От Дегу пошли вдоль берегов, стало как будто веселее. Нигде в портах дабы больше дня не стояли, на землю Никитин не сходил, но сама близость пальм, виднеющиеся горы, встречные корабли укрепляли надежду на благополучный исход пути.
В Кужрате Индия опять повернулась сказочным боком, блеснула на миг золотым пером жар-птицы. Увидел с борта зелень султанских садов, белые башни под лазоревыми и червонными куполами. Сказали, что богат и силён владетель Кужрата Махмуд-шах-Бигарра. Одних воинов у него двадцать тысяч, пятьдесят слонов по утрам к его дворцу приходят поклоны бить… А сам Махмуд-шах пьёт яд с малолетства и так тем ядом пропитался, что если плюнет на кого — и тот человек умирает. Жён у него четыре тысячи, и с которой ночь проведёт, та тоже от ядовитого шахского дыхания поутру мертва. Шахским золотом и каменьями можно весь Кужрат устлать, да так, что нога тонуть в них будет… Но это, мол, только окраина Индии. Индия — дальше, и главный товар индийский не здесь. Вот от Чаула начнется настоящая Индия.
Он еле дождался, потерял сон. Часами стоял на носу, всматриваясь в еле приметный гористый берег слева. Не здесь ли? Не пора ли свернуть?
Сулейман подошёл к нему сзади, почесал в носу и равнодушно сказал:
— К вечеру будем.
Это было на пятый день пути от порта Камбаята, того, где родятся краска и лак.