Я снова двинулась, обходя его, пока мы не оказались лицом к лицу, и положила ладони на его щеки.
— Это не твоя вина.
— Я знаю. Но меня там не было.
Слезы текли по его лицу, и тогда я это почувствовала. Тяжесть того, как Кольт наконец сталкивается со своим горем. Поняв, что ответственность не лежит на его плечах, он смог столкнуться с самой болью случившегося. С тем, что это произошло. С его младшей сестрой. С человеком, которого он любил больше всех на свете.
Я приняла эту боль вместе с ним. Держала его небритое лицо в ладонях и помогала ему нести ее. И когда эти затененные глаза встретились с моими, я отдала ему последнюю частицу себя.
— Я люблю тебя, Кольт.
Его тело дернулось.
— Хаос.
— Я люблю тебя.
Мои собственные щеки были мокрыми — переизбыток чувств находил единственный выход.
Кольт сглотнул.
— Кажется, я полюбил тебя в тот момент, когда ты сказала, что в том фургоне у кота, черт возьми, был кондиционер.
Из меня вырвался смех — самый неожиданный звук.
— Нормально ли, что я смеюсь и плачу, когда признаюсь тебе в любви?
Он притянул меня к себе.
— Малышка, ты — хаос. Конечно, нормально.
И он поцеловал меня. Наши слезы смешались на языках, скрепляя нас чем-то куда более сильным, чем все, что мы испытывали прежде. А когда он отстранился, то убрал волосы с моего лица.
— Лучший подарок в моей жизни — встреча с тобой.
— Взаимно, — прошептала я.
Мы стояли так еще немного, пока Кольт не нарушил тишину.
— Мне нужно пойти все уладить с Эм.
— Иди. — Я задержала его еще на мгновение и отпустила. — Я сейчас подойду.
Кольт замялся, и я подтолкнула его в сторону дома.
— Иди, или я скажу Трею, что ты влюбленный дурак.
Кольт покачал головой, но усмехнулся и побежал к дому.
Я смотрела ему вслед даже после того, как он исчез внутри. Страх все еще был со мной — осознание того, что часть моего сердца бьется вне моего тела. От этой мысли меня слегка мутило. Но я не позволила страху победить. Потому что то, что было между мной и Кольтом, эта любовь, всегда стоило того, чтобы за нее бороться.
Я достала телефон из кармана. Пальцы зудели от желания написать сестре, сказать, что я ее люблю. Это выбивало из колеи. Потому что именно такой был мой первый порыв всякий раз, когда происходило что-то важное. Иногда я писала сообщение просто чтобы притвориться, будто оно каким-то образом дойдет до нее.
Ветер усилился, листья вокруг зашуршали, но что-то в воздухе изменилось. Это было даже не звук, а ощущение. Я обернулась, пытаясь понять, откуда оно, но не успела.
Что-то врезалось мне в бок, и боль пронзила тело, жгучая, нестерпимая. Я начала оседать на землю, зрение расплывалось, но меня что-то подхватило. Нет, кто-то.
Сильные руки дернули меня вверх и потащили назад.
— Я должен был понять, что ты не такая особенная, как твоя сестра. Просто шлюха, как и все остальные.
48
Кольт
Я переступил порог дома, в котором вырос. За эти годы его запах немного изменился: теперь в нем чувствовалась сирень — аромат, который любила Эмерсон. Но основа осталась прежней. Я не мог дать этому названия; я просто знал, что это — дом.
Проходя через кухню, я собрался с духом. Вихрь чувств, пульсирующих внутри, был почти невыносим. Боль от всего, через что прошла Эмерсон, и радость от всего, что подарила мне Ридли, слились воедино, усиливая друг друга.
Но такова жизнь. Не бывает настоящего счастья без утраты, удовольствия — без боли. Одно помогает нам в полной мере осознать другое.
Завернув за угол, я увидел Эмерсон. Она стояла одна в гостиной. Руки обхватывали талию, словно она пыталась удержать себя, пока смотрела на картину. Я знал — это ее работа. Одна из любимых.
На ней был пейзаж озера, на берегу которого теперь стоял мой дом. Она писала его, опираясь на воспоминания и фотографии. Холст был почти весь в темных фиолетовых, синих и зеленых оттенках, а в двух верхних углах мерцали звезды. Но солнце только поднималось над горизонтом, наполняя центр картины мягким светом.
Надежда.
Теперь я видел это отчетливо: в каждом произведении Эмерсон было это чувство. Она писала для себя, создавала, когда мир отнял у нее так много.
— Эм, — сказал я хрипло.
Она повернулась — не резко и не медля, а размеренно, словно на ее плечах лежала тяжесть всего мира. Она больше не плакала, но глаза были красные и опухшие.
— Где Трей? — спросил я.
Эмерсон сглотнула, пальцы впились ей в бока.
— Я сказала, что мне нужна минутка. Он вышел вперед, перезвонить.