— Спасибо, Сал. И не работай слишком усердно.
Его губы дернулись.
— Это ты у нас такая.
Я усмехнулась.
— Не переживай. Завтра утром снова иду на озеро с сапбордом.
— Рад слышать. Береги себя, — сказал Салли, тянусь к кнопке завершения.
— Ты тоже.
Вызов оборвался, и я осталась смотреть на фон рабочего стола. Там была фотография нас с Эйвери. Нам было по тринадцать, мы во дворе нашего дома в Огайо. Летний пикник, и мама сфотографировала нас исподтишка. Мы запрокинули головы и смеялись во весь голос.
Эйвери всегда была застенчивее меня. Она не смеялась так с кем попало. Только с теми, кому доверяла больше всего. И этот смех был подарком — подарком, который доставался мне, потому что я была в этом тесном кругу.
Я не помнила, о чем мы тогда говорили. Что вызвало тот неудержимый хохот. И это убивало. Казалось, со временем я теряю все больше кусочков. Я переслушивала старые голосовые сообщения и пересматривала видео, лишь бы вспомнить, как звучал голос Эйвери. Но смеха у меня не было. Того самого, свободного, безудержного смеха, которым она делилась только со мной и еще с парой человек.
Боль — такая, от которой трудно дышать, — накрыла меня, вонзаясь и сжимая грудь. Теперь она не была постоянной, как вначале. Но это лишь означало, что, когда она накатывала внезапно, она выбивала из меня дыхание.
Только это было не совсем внезапно. Не на самом деле.
Я вытащила ключи из кармана и нашла самый маленький — похожий на почтовый. Посетителей у фургона у меня не бывало, но один ящик стола я все равно держала запертым. Не тот, где лежало оборудование для записи, хотя за него можно было бы выручить неплохие деньги. В этом ящике хранилось кое-что гораздо важнее.
Я вставила ключ в замок нижнего левого ящика и повернула его, чувствуя, как поддается механизм. Изнутри выглянули папки с делами. Имена, места, все, что мне удалось собрать. Но я потянулась к первой папке — той, где хранился обзор.
Иногда я уходила вглубь одного конкретного дела. В других случаях мне нужна была общая картина. Сегодня — именно она. Мне нужно было увидеть, как все эти фрагменты соединяются, и напомнить себе, почему все это так важно. Это была не только история Эмерсон. Это были истории еще двадцати трех женщин.
Я положила папку на стол, заставив Тейтер спрыгнуть и перебраться на кошачье дерево в углу, и, как всегда, собрала волю в кулак, прежде чем открыть ее. Потому что то, что было внутри, говорило об одном: монстр, похитивший Эмерсон, все еще на свободе. И со временем он стал только жестче.
Я раскрыла папку и уставилась на первый лист. Собирая нити воедино, я разложила все по хронологии. И, сделав это, увидела, как он менялся. Как становился все более извращенным.
Все началось с Эмерсон. Несостоявшееся похищение. Я не нашла ни одного дела, которое подходило бы под эти параметры до нее.
А после нее он стал умнее, учился на ошибках. Следующую девушку он усыпил хлороформом, вырубив надолго, так что, очнувшись на обочине дороги, она почти ничего не помнила. Пожалуй, это был его единственный «подарок» — она не запомнила насилие, которое с ней произошло.
Следующих пятерых он оставил в живых, но с каждым разом жестокость нарастала. Пока седьмая не выжила вовсе.
Это и стало переломным моментом. Моментом, когда зло по-настоящему пустило корни.
Никто после этого не выжил — по крайней мере, насколько я могла установить. А со временем на найденных телах становилось все больше следов пыток, которым их подвергали в плену.
Давление в груди вернулось, жгучая боль. Я просто дышала. Сосредоточилась на связях между этими женщинами. На связях, которые ни одно следственное ведомство не сочло достаточными, чтобы двигаться дальше, даже ФБР, когда я обратила их внимание на новую информацию.
Все блондинки в возрасте от шестнадцати до двадцати четырех лет. Спортсменки, добившиеся выдающихся успехов в своем виде спорта. Не всегда одном и том же — от тенниса до футбола и гимнастики. Чемпионки штата, призеры соревнований, получательницы спортивных стипендий. Все они были отличницами, и когда я копнула глубже, выяснилось, что каждая состояла в Национальном обществе чести.
С этим я тоже ушла вглубь, проверяя каждого сотрудника организации, до кого смогла дотянуться. Но ни одного я не смогла связать с тем, что он отсутствовал дома в дни исчезновения девушек.
Потому что не всех женщин, которых я считала его жертвами, нашли. На самом деле — лишь примерно две трети. Выжившие или тела, которые семьи были вынуждены предать земле в разных концах страны. Но я знала, что такое пытка — не иметь костей, которые можно похоронить, не иметь формы, в которой можно попрощаться и надеяться, что они обретут покой. Это особый вид мучения, тот, что время от времени подбрасывает крошечную искру надежды в эту черную ночь. Насмешливый голос, который шепчет: а вдруг она еще жива.