Эти темно-карие глаза внимательно искали мои.
— Тебе нужно было выйти в мир и жить.
Это был первый раз, когда кто-то по-настоящему это понял. Эту потребность. Это отчаянное чувство.
— Мне кажется, я обязана жить за двоих. За нее и за себя. Испытать все, что смогу, потому что Эйвери уже никогда этого не сделает.
По лицу Кольта пробежала боль.
— Это огромный груз.
— А у тебя его разве нет? — спросила я. Эмерсон была жива, но то, что с ней произошло, оставило след. Изменило ее.
— Я должен сделать так, чтобы это не случалось с другими, — хрипло сказал он. — Помогать, когда происходит что-то ужасное. Но ты ведь тоже знаешь это притяжение.
Я знала. И оно легко превращается в навязчивость. Было странно и одновременно понятно, как по-разному мы справляемся с травмой. В чем-то похоже, в чем-то — как день и ночь.
— Я хочу, чтобы у них у всех был голос. У всех, кто его потерял.
Кольт сглотнул.
— Прости, что не понял этого сразу.
Я приподняла бровь.
— Сразу?
Он хмыкнул, проведя рукой по лицу.
— Ладно. Вообще не понял. До недавнего времени. Последние недели слушал больше выпусков. Ты делаешь важную работу.
Я чуть опустила подбородок, глядя ему прямо в глаза. В эту темную, бездонную глубину.
— Законник… это что, комплимент?
Его губы дернулись, и мне вдруг захотелось почувствовать эту щетину под ладонью.
— Не жадничай, Хаос.
— Я обожаю быть жадной, — сказала я, с озорством во взгляде. — Так проще получить желаемое.
В его темных глазах вспыхнул дымный жар, напоминающий мой любимый виски. Наш любимый виски.
А потом он все испортил.
— Расскажи по порядку, что произошло прошлой ночью.
29
Кольт
Я видел, как из ее глаз уходил свет. Тот проблеск более светлой синевы гас, как бенгальский огонь на ночном небе. Я ненавидел себя за то, что стал причиной этого.
Я твердил себе, что так нужно. Что это необходимость. Обязанность. Но правду я знал. Я отдалял нас друг от друга — создавал расстояние, без которого было не обойтись. Потому что уступить Ридли было бы так же легко, как дышать. Позволить той энергии, что кружилась вокруг нее, затянуть меня и больше не отпускать.
Она сделала длинный глоток апельсинового сока, собираясь с мыслями, выстраивая собственную дистанцию. Потом поставила стакан и встретилась со мной взглядом.
— Хорошо.
— Начни с самого начала, — сказал я. — Где ты была до того, как пошла к мусорным бакам?
Ридли не спешила с ответом, откусила еще кусочек того греховно вкусного яичного запеканочного… чего-то там.
— Я работала весь день и до самого вечера. Перекусывала теми вкусностями из корзины для пикника, которую ты оставил. Кстати, спасибо.
Собирая тот подарок-извинение, я будто жил в другой жизни. Но меня накрыла волна удовольствия от мысли, что ей понравилось.
— Меньшее, что я мог сделать.
Уголок ее рта дернулся, и я вдруг понял, что улыбки Ридли редко бывают привычно симметричными, как у большинства людей. Они всегда немного неровные, особенные. Точно как она сама.
— Правда.
Я усмехнулся, но тут же взял себя в руки, стараясь не терять нить.
— Значит, ты работала. Ты видела кого-нибудь поблизости?
Ридли проглотила очередной кусок и покачала головой.
— Занято было всего одно или два других места, и я ни с кем из отдыхающих не познакомилась, пока та пара не нашла меня.
Я сам беседовал с этой парой. Они не заметили ничего подозрительного, пока не наткнулись на Ридли без сознания у мусорных баков, а Тейтер стоял на страже рядом с хозяйкой.
— И потом? — нажал я.
— Я убрала вещи в фургон и понесла мусор к свалке. Как раз открывала один из баков, когда кто-то схватил меня сзади. Он вцепился мне в волосы, а потом второй рукой сжал горло. Я не видела его лица, даже когда он ударил меня в ребра.
Она говорила без всяких эмоций, словно перечисляла этапы химической реакции, а не описывала нападение, которое могло закончиться ее смертью. Я понимал, зачем ей это — отделить себя от случившегося, — но ненавидел эту бесстрастность. Она совсем ей не подходила.
— Ты почувствовала его габариты? — спросил я.
Ридли на мгновение замолчала, перебирая воспоминания.
— Он точно был выше меня. И крупный. Не громадный, но точно не тощий. — Она тяжело сглотнула. — Я пыталась отбиваться, но он довольно легко меня скрутил. Значит, силы у него хватало.
Задние зубы у меня скрипнули. Я хотел, чтобы этот ублюдок узнал, каково это — быть беспомощным, зависеть от чужой воли. И он узнает, когда я упеку его надолго. Поймет, что его жизнь ему больше не принадлежит.