Я пригвоздил ее взглядом.
— Нам не нужно, чтобы был отек.
— Она мне яйца сломала! — завыл Бейкер. — Арестуйте ее!
Райан попыталась прикрыть смех кашлем.
— А под какую статью вообще подпадают разорванные яйца?
Ридли сжала губы, пытаясь сдержать смех, но потерпела полное поражение.
— Пенисный кодекс.
— Я сдаюсь, — пробормотал я. — Маршалл, арестуешь этого придурка и обеспечишь медицинскую помощь, если понадобится?
— Без проблем, шериф. Лишь бы мне не пришлось на его яйца смотреть.
— Господи, — выдохнул я.
Маршалл поднял Бейкера на ноги и начал зачитывать ему права, пока тот орал. Бейкер впился взглядом в Ридли.
— Ты еще пожалеешь. Мои руки длиннее, чем ты думаешь. Я доберусь до тебя где угодно…
— Уведите его отсюда! — рявкнул я. — И добавьте к обвинениям угрозы свидетелю.
С лица Райан мгновенно исчезло все веселье.
— Расскажи по порядку, что произошло.
Ридли сделала, как она попросила, и не дрогнула ни разу — до того момента, когда дошла до того, что именно Бейкер пытался заставить ее сделать и почему это привело ее в такую ярость.
— Для меня эта работа имеет значение, — тихо сказала Ридли, сглотнув, пытаясь сохранить самообладание. — Я отношусь к ней серьезно. Люди открываются мне. Делятся своей болью. И для меня значит все — быть тем, кто ее принимает, кто пытается принести им покой. Я не собиралась позволить ему превратить это в фарс.
Я больше не смог себя сдерживать и все-таки прикоснулся к ней. Я знал, что это против наших правил, но все равно сделал. Обнял ее за плечи, словно это могло дать ей силы и защиту. Хотя правда была в том, что Ридли была сильнее всех, кого я когда-либо знал.
Глаза Райан вспыхнули.
— То, что ты делаешь, — это то, за что стоит бороться.
— Спасибо, — хрипло ответила Ридли.
— На данный момент у меня есть все, что нужно, — сказала Райан. — Я позвоню тебе завтра, если появятся дополнительные вопросы.
— Спасибо, Райан, — сказал я. — Я буду утром.
Она кивнула и направилась к выходу.
— Вот, — сказал Трей, протягивая Ридли лед, завернутый в полотенце. — Можешь забрать с собой.
Ридли благодарно улыбнулась.
— По крайней мере, я не сломала мебель.
Он усмехнулся.
— Даже если бы сломала, оно того стоило.
— Пойдем. Поедем домой, — сказал я.
Трей приподнял брови и бросил на меня выразительный взгляд. Я постарался его проигнорировать. Это было просто слово. Оговорка.
Домой.
Но, направляя Ридли к двери, я не мог не признать очевидное — моя хижина никогда не ощущалась домом, пока Ридли не наполнила ее светом. Ее бумаги, разложенные на обеденном столе. Ее запах, впитавшийся в стены. Ее чертов кот, который нападал на меня каждый раз, стоило подарить ему новую игрушку.
С ней все становилось лучше. Но когда это дело будет закрыто, она уедет. А мне останется лишь горько-сладкое воспоминание.
43
Ридли
Кольт вел себя странно. Он и обычно не был болтуном, но сейчас казался еще тише обычного, погруженным в свои мысли, пока позднее утреннее солнце лилось в окно машины.
Я потянулась через консоль его внедорожника и ущипнула его за бок.
— Ай, черт, — он вывернулся из моих пальцев и бросил на меня сердитый взгляд. — Что? Мало того, что твой кот утром едва не отгрыз мне руку?
— Это был всего лишь…
— Если ты сейчас скажешь «зубастые объятия», я отдам этого кота в приют.
— Колтер Брукс, ты сейчас этого не сказал.
Его губы дернулись.
— Полным именем меня называешь? Значит, дело серьезное.
— Чертовски серьезное. Не смей угрожать Принцессе Тейтер.
Он усмехнулся, и от этого внутри меня разлилось тепло — то самое, которое умел вызывать только он.
— Обожаю этот звук, — тихо сказала я.
Кольт вопросительно посмотрел на меня.
— Мой смех?
Я кивнула.
— В нем что-то есть. Он шероховатый, несовершенный, но от этого кажется еще более настоящим.
Он свернул на дорогу Эмерсона, пальцы крепче сжали руль.
— Я то же самое чувствую, когда ты улыбаешься. У тебя улыбка чуть больше уходит в одну сторону, но из-за этого мне хочется запомнить ее форму до мельчайших деталей.
Боль пронзила меня насквозь. В какой-то момент я все испортила. Потому что то, что было между мной и Кольтом, давно перестало быть просто развлечением. Да, и этим тоже, но гораздо большим. Он видел во мне то, на что у других никогда не находилось времени. Он понимал цвета, которыми я раскрашивала свой мир, потому что говорил на языке моей боли.