Некоторые говорят, что я, как и мой наставник, с уважением отношусь к природе и к тому, что она мне дает, и это правда. Но в моем поведении и разговоре с Харлоу вчера вечером не было никакого уважения, и это то, что я собираюсь сейчас исправить, независимо от того, что мне придется для этого сделать. Поэтому я прощаюсь с Наной и остальными, извиняясь за то, что пропускаю бранч, и спешу к своему грузовику. Отвезти домой Нану сможет и Сара.
Сейчас мне нужно проверить, как там Харлоу. Мне нужно знать, что с ней все в порядке, после того как я по полной облажался, закатив сцену. Ведь я назвал ее стервой и сказал, что ей стоило свести счеты с жизнью в Хэмптонс, а не в «Жемчужине». Нана, наверное, влепила бы мне пощечину, если бы узнала об этом, хотя она совершенно не жестокий человек. Бабушка наверняка до жути рассердится, когда узнает о случившемся.
Нана не для того растила меня, чтобы я однажды назвал женщину стервой, и не важно, что та сделала. Конечно, женщины могут называть меня как угодно — закоренелым придурком, швалью, бездушным ублюдком — но в таком случае, я этого заслуживаю. Закоренелым придурком называют, когда я полностью погружаюсь в работу, и тогда ничего не может оторвать меня от того, что мне нужно сделать, ведь клиенты платят мне тысячи долларов за простой обеденный стол, под заказ изготовленную дверь, ванну или, черт возьми, замысловатую лестницу, которая требует таких идеальных измерений, чтобы полностью соответствовать месту, где она будет установлена с первого раза. Швалью называют тогда, когда я веду себя как мужчина-шлюха, бабник, когда все, чего я хочу, — это перепих на одну ночь, а не какие-нибудь долбанные обязательства. Бездушным ублюдком я был, когда Мэдисон чуть не истекла кровью после аборта, о котором она не удосужилась мне рассказать. В тот момент я оставался с ней все время, пока она находилась в больнице и шла на поправку, а неделей позже я вернулся на работу, словно ничего такого не произошло, словно это был не мой ребенок, от которого избавились. Вот тогда я и бросил ее, а она назвала меня бездушным ублюдком, помимо прочих оскорблений, наподобие «тупоголовый» и «дебил». В конце концов, я все-таки дислексик (прим. избирательное нарушение способностей к чтению и письму), и это не перерастают.
Но есть одна вещь, которую я точно должен перерасти — это мой гнев. Мне стоило сдерживать свое дерьмо. Мне следовало сделать глубокий вдох, посчитать до десяти или двадцати, или ста. Мне следовало обернуться и поговорить с ней, как взрослому человеку, каким я себя называю. Но нет, я повел себя как мудак, и вот теперь, я стою здесь, уставившись на место, где обычно стоит машина Харлоу, ведь сейчас оно пусто.
Может, она уехала позавтракать в город или за покупками? Может, она наконец-то решила воспользоваться гаражом и припарковать свою машину там? Я знаю, что у нее еще есть неделя, прежде чем ей нужно будет вернуться в Нью-Йорк. Для меня эта неделя — время, предназначенное для того, чтобы попросить у нее прощения и убедить ее, что между нами все может сложиться, даже несмотря на то, что мы всего лишь недавно познакомились.
Но в первую очередь, я должен извиниться.
Пару минут я сижу в машине, наблюдая, как солнце освещает ландшафт передо мной. Вдалеке я вижу дом братьев Виллер, и я знаю, что они, скорее всего, еще спят. Я выбираюсь из своего грузовика и спешу к входной двери. Я стучу, но на мой стук никто не отвечает. Тогда я иду к передней части «Жемчужины», по пути всматриваясь в застекленные окна, и я вижу, что дом пуст. Я возвращаюсь к входной двери, и на этот раз достаю ключи. К черту приличия. Мне плевать, если я, таким образом, вторгнусь в личное пространство, я все равно войду.
Моя рука дрожит, пока я вставляю ключ в замок и поворачиваю его. Сколько раз за последнюю неделю я переступал через этот порог с чувством, словно был на седьмом небе от счастья, поскольку знал, что за этой дверью меня ждет Харлоу?
Но когда я захожу в «Жемчужину» в этот раз, мое сердце разбивается. Харлоу здесь нет. Я словно ощущаю это в пространстве. Дом кажется пустым и заброшенным, но я все равно иду прямиком в спальню, хотя уже знаю, что там увижу. В комнате нет ее вещей и безделушек, которые лежали на столе у телевизора — вроде тех маленьких камушков и веточек, которые она собрала во время похода в парк Бандельера и к горячим источникам. Нет и той кучи медицинских журналов — у нее была ужасная привычка читать в постели, делая пометки маркером, вместо того, чтобы просто там расслабляться.