— Они держат пьедесталы колонн, но брось атланты их — ничего не рухнет. Их страдания пусты, не находишь?
— Это ведь иносказательно.
— Архитектор придумал им страдания для красоты, так?
— Так в том и смысл его, и красота.
— Что красивого в страдании? Не в том ли смысл, чтобы его избегать?
— Страдание красиво тем, что душа, вынеся его, обретает новую форму.
— У души нет формы.
— Есть. Форма души это и есть мы. Меняется устройство души, образ мыслей, иные обретаются цели, и другие ты видишь вещи, недоступные тебе до страдания.
— Страдая, мы только тратим душу, а вслед за этим рушится и тело. Вот и все.
Она бы точно нашла, что ему ответить, вот только теперь он ухватил ее запястье и повел куда-то. Они двинулись дальше. Нет, более они так много не говорили, а если и обсуждали что-то, то только те возможные причины, по которым толстый, некогда белый кот, прошмыгнувший в черноту, остался без ушей. Они быстро шли по Невскому, держа курс на Адмиралтейство, как вдруг Глеб свернул на набережную реки Мойки, и Мира тому была рада, ведь ей очень не хотелось, чтобы он привел ее к Дворцовой площади, ведь там наша героиня ходила уже так много раз.
Идя вдоль воды, Мира удивилась, насколько меньше здесь было людей, она спросила Глеба, смотря, то на дрожащую гладь Мойки, то на светлое небо:
— До чего же верно отмечал Куприн, как явственно я понимаю эти его строки, будучи здесь: «Белая петербургская ночь уже разлилась по небу и в воздухе синим молоком». А что ты более всего любишь у Куприна?
— Совсем скоро я покажу тебе, что люблю. Утихомирься, — он сказал это с улыбкой, Мира тут же глянула на его лицо, чтобы в том убедиться.
Она и сама не поняла, как сойдя с набережной и повернув еще лишь пару раз, они через две минуты оказались у атлантов. Тех самых атлантов Миллионной улицы.
Десять пятиметровых статуй у здания Нового Эрмитажа покорно и недвижимо держали архитрав портика. Благо здесь не лился на них розовый и желтый свет баннеров, в пошлых лучах которого атланты показались бы вам бедолагами, напрасно страдающими. В диспропорциях искусственного света вам бы захотелось выписать им направление к психотерапевту. А потом и к остеопату. Вечно упирающие локти в небесный свод с мученическими лицами тут более были бы неуместны, нелепы — в разгаре ночных гуляний, музыки и визгов. Но благо здесь, в спокойном величии Миллионной улицы, каменные титаны были от всего этого удалены. А в новорожденных лучах белого рассвета заново обретут атланты небывалую мощь, несомую через века. Утром словно тяжелее надавит на плечи каменных титанов неподъемный груз, отчего с каждым днем будто сильнее напрягаются их мышцы, высеченные из мрамора с идеальной анатомической правильностью. И в свете нового утра их прекрасные мужественные лица снова ярко окрасятся немым стоическим страданием, на кое обречены они навечно.
— Так ты расскажешь, в чем смысл страдать? — спросил Глеб.
— В самом процессе и есть смысл. Вынеся страдание, мы лучше понимаем боль другого.
— Что же до боли другого?
— Разве не становится легче, когда ближний понимает твою боль? Разделяя страдание, мы становимся ближе.
— К чему делить страдание? Почему из всех чувств ты видишь столь щедрую смысловую нагрузку именно у него? Что насчет того, чтобы делить вместе веселье?
— Может, ты и прав. Многие говорят, что я грешу этим, романтизированным, а оттого и искаженным ко всему отношением.
— Пусть и так, но я уверен, нет более ничего, в чем ты бы грешила.
— С чего ты взял?
— С того, как ты не умеешь пить и как не видела целых семь партий, что бьешь что попало; как в прокуренном номере ты стояла у книг; как боялась покинуть комнаты и разбудить подружек, ибо выйти с мужчиной в ночи — что-то очень страшное, то, чего ты вряд ли делала ранее; как исходишь ты любовью к зданиям, мимо которых другие проходят мимо.
— Но ничто из этого не делает меня хорошим человеком.
— Да брось, я насквозь вижу, что ты именно такая, хорошая. И как же ты, такая милая, и отваживаешься заглядывать в чужие страдания? Не боишься увидеть нечто страшное?
— Знаешь, мне кажется, истинно понять человека ты сможешь тогда, когда поймешь, в чем его страдание. У меня есть любимый поэт, что оборвал свою жизнь, и я год за годом ищу ответа, почему так случилось. Как и, знаешь, я слушаю истории жизни старого пекаря, которого до того мучает тахикардия и еле стоит он уже на ногах, но всегда он так искренне радуется моему появлению, будто я его родственница. И я каждый раз боюсь более не увидеть его по приезде, а он ведь мне еще так мало рассказал о дочери и о том, как сберег рецепт хлеба. А ему он достался от бабушки, что тайно узнала его, помогая прислугой на кухне во дворце. Мне кажется, прочувствовав боль другого, мы становимся людьми именно такими, какими нас задумывал бог. Потому он поселил всех нас вместе и дал страданий, чтобы мы спасли друг друга, и так спаслись сами.