Он вздохнул и подкурил.
— Что такое?
— Так далеки твои мысли от реалий, от сегодняшнего дня и того, что творится вокруг. Не боишься ли ты, что тебя просто-напросто оберут? А ты того даже не поймешь, философствуя о чем-то высоком настолько, что творимого здесь и сейчас тебе и не увидать?
— Вот все мне это говорят, — по-детски театрально надула она губки и скрестила руки.
— Понимаешь, Мира, в чем проблема, истинно твою душу сможет понять очень мало кто, — Глеб приостановился, и она следом тоже, и он заглянул в ее глаза так внимательно и пристально, как до того не удавалось другим, — понять такого человека, как ты, мало кто сможет. Потому на пути тебе может быть очень одиноко, в том, какие познания тебе доступны и как тонко ты видишь красоту. Ты, кажется, самая удивительная девушка, что я встречал.
Глеб открывал ей новые грани, во всем. Она поражалась, когда их вкусы совпадали, и более поражалась, когда они разнились. Ведь он, обосновывая свои взгляды, объяснял ей мир по-новому.
Он повел ее к набережной Зимней канавки, откуда хорошо им был виден Эрмитажный мост и та знаменитая арка, являющая собой галерею, соединявшую Эрмитажный театр и Большой Эрмитаж.
Остановившись под аркой, Мира спросила:
— Сколько же здесь было сделано свадебных фотографий?
— И сколько потом распито бутылок шампанского в день развода? — он, повторив ее движения, положил руки на металлический парапет, и оба они смотрели на черную воду.
— Как думаешь, а насколько это вообще умно, глупо или логично, пить шампанское в день развода там, где были сделаны твои целующиеся свадебные фото?
— Говорят, — вдруг сказал он более серьезным голосом, — на месте старых воспоминаний нужно создавать новые. Чтобы исцелиться от боли прошлого.
— Это как? — она повернулась, поясницей теперь опираясь о парапет.
— Мы с Лизой тоже из тех, кто приходил сюда фотографироваться в день свадьбы.
— Быть не может.
— У меня есть фото.
— А ты приходил сюда… после?
— С того самого дня, как мы поженились, я не был здесь ни разу, — он сделал паузу. — Не подумай, я не преувеличиваю, но ты уже смогла мне помочь. Спасибо тебе за это. Один я бы не сумел прийти сюда снова. А сейчас я, кажется, ближе к тому, чтобы оставить боль. Ту, пившую прямо из сердца боль, что вонзилась в него зубами. Я соврал, когда мы играли в карты. Никакое у меня не разбитое сердце. Оно сожранное. И посейчас из сердца сосет кровь та любовь, что в нем осталась, — он тоже повернулся и заговорил к Мире так близко. — Но теперь, когда я ходил по этой набережной с милой девушкой, мысли которой до того невинны, что диву даешься, с девушкой, что говорила такие забавные об атлантах вещи, впредь я буду вспоминать о тебе, вновь шагая здесь, а не думать о том, как долго способен опускаться на дно этой реки.
— Ты… ты хотел…
— Да, в тот день, когда расписался в документах о нашем разводе.
Вот только Глеб никогда не был женат.
Он сплел ее пальцы со своими:
— Спасибо, ибо теперь я буду с еще большим теплом вспоминать о тебе. С теплом и немного с болью.
— С болью?
— Да. Ведь тех оставшихся дней мне ни за что не хватит, чтобы навсегда запомнить тебя. Знаешь, — посмеялся он один миг и снова стал серьезным, — я бы, наверное, все бы бросил и уехал за тобой, не думая. Прямо твоим же рейсом. Вот только ты сама знаешь, на мне алименты, а новый проект я только жду. Как же все по-дурацки сложилось в этот год. Но я все вырулю, обязательно. Просто столько в этом иронии, что я встретил тебя ровно в тот момент жизни, когда по рукам и по ногам повязан, а оттого ничего не могу тебе дать.
— Но мне ничего не нужно.
— Как же? Таких удивительных женщин обязательно нужно купать в любви и баловать. Но хотел бы я хотя бы просто иметь возможность говорить тебе, как ты удивительна.
— Что ж, у тебя осталось на то еще три дня.
— Просто представь, а могло бы у нас получиться?
— Что до того, если у нас только три дня, а после — разные жизни?
— Тогда эти три дня, в кои наши жизни пересеклись, я бы хотел растянуть навсегда.
Больше всего на свете ей хотелось, чтобы он сейчас ее поцеловал. И от того момента, как она сего возжелала, прошел лишь миг, как он горячими губами охватил ее. Они целовались ночью прямо под аркой над черной блестящей водой, не столь далеко рассекали машины, людей практически было не увидеть, а ветер, должно быть, неприятно поддевал их обоих, однако до того они предались чувству, что отвлекаться на холод просто не могли.