Она была опытным туристом и знала, как грамотнее всего проложить маршрут и в какой день каникул что лучше посмотреть так, чтобы дражайшие подруги не устали, не перенасытились, а узрели всю красоту именно так, как нужно. Сейчас, прибыв в Санкт-Петербург в конце мая на семь дней, Мира была бойкой и живой, как никогда. Сам город она в шутку называла «вином», старым, благородным, элегантно пьянящим, с особенным несравненным послевкусием, нигде подобия которому в мире нет.
И вот ранним утром, отдав честь центру Петербурга, они двинулись в наиболее любимое и важное место для нашей героини — к Исаакиевской площади, утопающей в зелени, как и ранней весной, так и поздней осенью. Мира, по открытой чувственности своей, считала Исаакиевский сквер у величественнейшего из соборов самым дивным местом всего Петербурга. Однако, все же никогда не забывала, что с видом именно на эту площадь, на этот зеленый цветущий остров, коим она так чудно раскинулась, самый дорогой сердцу поэт, Сергей Александрович, оборвал жизнь повешением. Говорят, Есенина одолела «черная меланхолия», опаснейшая из хворей, незаметная, невидимая, по тем временам недиагностируемая. Протекающая с такими симптомами, кои больной не выговорит, кои просто не лезут из горла объяснениями. «Черная меланхолия», возникнув в сердце, поднимается к трахее и завладевает душой, а после вползает метастазами и в разум. И больному более не вдохнуть и не выдохнуть легко и свободно, покуда весь он сжат недугом, кой так верно и цепко иссушивает изнутри. Спасение от хвори некоторые отыскивали только в убийстве себя.
Наша героиня отказывалась примиряться с последней страницей жизни Есенина, хоть и с большой грустью признавала, в его стихах читалась к тому готовность. До чего же хотела Мира узнать, что отправило поэта на этот шаг: необдуманный порыв или логичный финал, лишь оттягивавшийся годами? Никогда не узнать ответ. Впрочем, как и не узнать, что же все-таки истинно случилось той декабрьской ночью.
Так или иначе, ужас разразился в пятом номере гостиницы «Англетер» с видом на самое красивое место в городе, в самом лучшем городе на земле. Вот тут Мира все никак не могла уняться: если красоте обетовано спасти мир, почему ее подлинное средоточие у Исаакиевского собора не уберегло шеи одного поэта? Все-таки есть на свете необъяснимые вещи. Нет, ум Миры не заставлял ее обычно копать до самой истины, ей хватало обыкновенного понимания сути. Хватало не истины, а собственного для себя разъяснение, отчего все так, а не иначе.
Но было у Миры одно свойство, порядком отличавшее ее от других: живость и яркость ощущений. Осознав которое лет в пятнадцать, она вот уже семь лет как не уставала уверенно заявлять окружающим: «я гиперчувствительный человек». И вряд приукрашивала, ведь она взаправду умела тонко воспринимать.
И всякий раз прибывая в Санкт-Петербург, Мира считала своим долгом посетить Исаакиевский сквер и, посмотрев на окна злополучного номера гостиницы, заново попробовать понять: что же чувствовал любимый поэт, решив оставить мир в столько красивом месте? Ей думалось, что своей гиперчувствительностью она обязана Сергею Александровичу. И чем больше Мира читала его строки и, тем более перечитывала, тем явственнее, как ей казалось, она его понимала. Во всем. Ей была доступна и ясна каждая его мысль, каждое его возмущение и восхищение. Кроме одного рокового решения. Почему же он оставил мир так рано? Если было свершенное самовольным, что же на то натолкнуло?
Она, наверное, прочитала все его биографии. Ей необходимо было узнать ответ. Но его нигде не было. Домыслы, догадки, конспирологические теории. Однажды она даже поехала в другой город, нет в Санкт-Петербург, а в тот, что куда южнее и скучнее, чтобы посетить лекцию, в которой говорили в том числе и о жизненном пути ее любимого поэта. Нет, человек Мира очень воспитанный и совсем не дерзкий, но она поднялась на сцену к диктору и пылко, но дипломатично, оспаривала им сказанное, уверяя слушателей, что в микрофон им изрядную часть лекции врали и приляпывали вымыслы. Ей было важно защитить честь любимого поэта от глупостей, брякнутых для лишнего пафоса. Да, потом ей было стыдно за ту выходку, хоть и вышла она весьма приличной и по-своему мужественной.