Благо утром девушки общались так, словно ночью ничего необычного не случилось. Однако, когда Мира, умывшись, вернулась в номер и стояла у зеркала, Тая, отпивая нестерпимо горячий чай, сказала:
— Предлагаю два варианта развития событий. Первый. Мы едем сегодня ночью на экскурсию разводных мостов. А завтра — на киноночь, до рассвета будем сидеть и смотреть фильмы про казино и про то, как плохо заканчивают поддавшиеся азарту. Билеты еще есть. Круто, да? Классно я придумала? — ничуть не обжигая ни пальцы, ни губы, смотрела в глаза Мире Тая через отражение зеркала.
— Ты это правда из-за Глеба?
— Правда. Потом скажешь спасибо.
— Зачем ты это?
— За тем, что тебя лихорадит. Но я тебе помогу в столь трудной для тебя ситуации, я о тебе позабочусь. Ты, главное, доверься моему лечению и быстро придешь в себя.
Мире было ужасно досадно. Так досадно, что она не смогла ничего ответить.
Оставалось всего два дня. А ночей у них с Глебом более не оставалось. Она совсем не хотела допустить того, чтобы они вот так переспали, это точно было бы нелепо и больше никак. Но ей хотелось видеть его, слушать и касаться. Никто не смотрел в ее глаза так прямо, никто не говорил таких красивых слов, как он, никто не касался так заводяще. Она не хотела допустить того, чтобы они переспали, потому как это за гранью любых приличий, но, если их отбросить, она бы сделала это. Ведь если одни только поцелуи и прикосновения свели ее с ума и заняли все мысли, то что же будет, дозволь она ему себя полностью раздеть?
— Ты вообще слушаешь? — опять что-то требовала Тая.
— Да, — врала Мира, сидя в катере.
Да, их предупредили, что будет холодно, но не сказали, что нестерпимо неприятно и адски холодно настолько, что по барабану станет на экскурсию и захочется поскорее восвояси, кофе погорячее и плед. Умолчали и то, что экскурсовод будет уставшим и рассказывать возьмется совсем неинтересно. Хотя, нет, вообще-то пледы им дали. Тонкие и флисовые, толку от них не было никакого. Мира возмущенно куталась в старую ткань, как вдруг опомнилась: это ведь первый раз, когда ее ничуть не волнует Санкт-Петербург и смотрит она на него без былого восторга. Кажется, само слово восторг у нее прочно с недавних пор ассоциировалось только с одним человеком, живущем здесь. И отныне, приезжая в Петербург, ей всего-то и останется, как искать его за каждым поворотом и в каждом встречном. Заходя в вагон метро, во всяком мужчине она примется искать его. Стоя на эскалаторе, возымеет привычку беспрестанно высматривать в людях, спускающихся и поднимающихся — его. Так и померкнут для нее каменные лики на зданиях, в сердце будет лишь лик, в который она влюбилась непростительно быстро и который, кажется, затмил собой целый город.
А она ведь больше никогда его не найдет. Согласно теории вероятности. Никогда вот так случайно не увидит на улице или где-то еще. Она уедет в свой город, а вновь прибыв, пусть и через годы, в Санкт-Петербург только и будет как напрасно мечтать о случайной встрече. А любоваться улицами и зданиями как раньше уже не сможет. Все так переменилось в этой поездке, как все переломалось. До чего же скучно и монотонно говорил гид.
Они вернулись в четыре утра, и до того Мире сделалось тоскливо. Да, в глубине души она понимала, что Тая спасает ее от опасной связи, но сердце ее по нему уже тосковало. По тому, чего между ними никогда не случится. И раз за разом вторился в голове его вопрос: «Просто представь, а могло бы у нас получиться?»
Скорее бы сон забрал ее, скорее бы перестать думать и так терзаться. Мира проснулась от его поцелуев. Утром Глеб сидел на ее кровати и, положив свои руки на ее, целовал. Она не могла поверить и, приподнявшись на локтях, пыталась понять, где все.
— Девочки ушли в магазин, не став тревожить твоего сна. Прости, что это сделал я. Я даже на работу вот так безрассудно опаздываю, чтобы увидеть тебя. Все утро с приоткрытой дверью вслушивался и ждал подобного момента.
Мира притянулась к Глебу, нависающему над ней, и целовала так, как хотела всю минувшую ночь, в которую жестоко они были разлучены. Она целовала его, пытаясь возместить упущенное ночью и сразу авансом за новую ночь, в которую опять им не быть вместе, потому как нельзя. И потому как неприлично, запретно и аморально. Как и аморально было сейчас дозволять ему заползать руками под сорочку и сжимать кожу на бедрах.
Он дразнил ее — касался так, чтобы доводить желание до неистовства, однако черту Глеб не перешагивал. Как бы Мира ни извивалась под его большими и горячими ладонями, он бы ни за что сейчас не залез под ее белье, а потому он только целовал и лишь немного оголял. Снова высвободил грудь и касался губами теперь лишь ее. А потом поправил одежду Миры, укрыл простыней и, чмокнув в макушку, поднялся: