Еще один зал, «Шекспировский», отражал средневековую эпоху. В витринах были выставлены многослойные костюмы обязательно с плащами-накидками и со всем разнообразием женских головных уборов. Атуры, в форме вытянутого конуса, и эннины, в форме двух конусов по бокам. И те, и другие дополнялись вуалью. Как же Мире они нравились! Также виднелись за стеклом кубки, сабли, лиры, бокалы и, разумеется, череп.
Глеб немо следовал за Мирой попятам, и его прозрение уже нарывало. Ужаснейшее прозрение, в котором он все отчетливее видел по ее манерам, что никогда им не быть вместе. Крылось оно в том, как много Мира читала; в том, что говорила она на других языках; в том, что знала она о городе, где он родился, намного больше него самого; и в том, что сейчас, ступая по театру, она повествовала ему о великих княгинях, бывавших здесь, то, чего он никогда бы без нее не прослышал. Глеб понимал, что вместе они смогут пробыть ровно столько, сколько он будет разыгрывать перед ней это представление. Покуда он будет продолжать рассказывать что-то о себе такое, что будет ей под стать. Только если прикинется иным человеком, коим никогда не являлся. Он был беден, необразован и ленив. Но был он харизматичен и по-своему красив, и умел он довести женщину словами до такого удовольствия, что открывалась ему она вся. Тут и таилось страшное.
Все испортил театр, так очевидно отделивший их положение в обществе и в жизни друг от друга. Глеба воротило от этой черной разделивший их полосы. Он понятия не имел, кем были все те примы, носившие наряды, что годами были выставлены здесь. Он ходил мимо этих платьев, может быть, сто раз, но даже не интересовался, каким императрицам они якобы принадлежали. Его мир был другим, в нем не было места познаниям в истории, в его образе жизни сии постижения не несли никакой смысловой нагрузки или пользы. Но почему же его вдруг так затошнило от того, как Мира восторгалась театром? Глебу, наверное, иногда неприязненно становилось от роли другого человека. И очень-очень редко оголтелая ложь, что сшивала их души и тела, выделяла что-то, что чувствовал Глеб на языке, отчего даже лицо его менялось, кривясь. Это было что-то скверное, нестерпимого вкуса, что-то типа совести.
И из-за того, как била по глазам очевидность, что все не взаправду, к величайшему сожалению их обоих, любовь Глеба на том окончилась. Все прошло у него к Мире, и никогда более он не бросил на нее восхищенного взгляда.
Но он не собирался терять ее из своей собственности. Уж больно она была приятна, послушна, удобна, хороша и перспективна. Да, с нее точно многое можно было бы поиметь. Такую жемчужинку он терять не намеревался. Она ему очень, очень нужна, пусть уже и не так, как еще вчера. Отныне взирал Глеб на Миру иначе. Больше глаза его не блестели, меньше в них теплилось неги. Да, иногда, изредка, нега к ней у него еще проскакивала, недолго. Теперь же в его глазах мелькал сам дьявол.
Мира ходила, влюбленно изучая экспонаты, еще минут двадцать, как заскучавший Глеб сказал ей:
— Слушай, ты тут как все осмотришь, скажи. Нас ждут в гостях.
— В самом деле? И кто же?
— Брат.
— Мы можем ехать. Ты не говорил, что у тебя есть брат.
— Да, не говорил. Как и не говорил, что у него красивая девушка.
Они спустились в метро и ехали почти до конечной станции синей ветки, до Звездной. И там был совсем иной Петербург. Еще более быстрый и суетливый. Вкруговую высились многоэтажки, супермаркеты громоздились друг на друга, люди тащились в них и, груженые, влачили добро обратно по домам, в стенами стоящие блоки с окнами. Наверное, человек, который не был рожден среди таких тесно стоящих бетонных груд и не сможет понять, как среди всего этого выжить. Тот человек, кто с рождения не рос под небом, исполосованным черными копнами проводов, с серыми воронами на них, подпаленными мертво-белым светом фонарей. Тому, кто не рожден был здесь, где нет деревьев вообще, где все цвета камня, истинно не прижиться, где другой Петербург. Тут, вдали от исторического центра, где нет в воздухе торжества, триумфа, наследия, здесь, где человеческая жизнь течет иначе. Течет, кровоточа, по капле за право жить. Здесь, где люди одеты не лишь бы попригляднее, не в щегольской манере, а в то, что поудобнее, где важен не изыск, а просто справиться с существованием, вынести бытие. Куртки, в основном черные, лишь иногда серые, лица хмурые, лишь иногда бесстрастные. Все что-то несут, тащат, и всем тяжело. Тут на плечи людям давит реальная жизнь.