Незадолго до рассвета ее рвало в самый страшный унитаз на свете. Глеб заливал ей в рот воду, но Мира не могла больше ни пить, ни блевать, но он убеждал ее, что так нужно. Она была лишь наполовину одета, она не помнила, почему на ней нет части одежды, почему ей так плохо. Наша героиня знала только одно — тело, вымученное, обессиленное, сбоило и маялось. Все мысли и опасения по поводу уродливого туалета куда-то исчезли, ведь сейчас той частью разума, что способна была мыслить, Мира сознавала только то, как ей плохо. Потому руки ее лежали на ободке унитаза, пока Глеб держал ей волосы. А когда эта пытка окончилась, когда он умывал ее лицо с мылом, Мира ничего не могла понять — с ней все это время возился Яков, а не Глеб. Сознание прояснялось, но понятнее, отчего с ней в ванной был не возлюбленный, не становилось.
— А где Глеб?
— Спит.
— Почему ты здесь со мной?
— Потому что тебе стало плохо, ты даже ванную не могла открыть.
— Я что, так сильно напилась?
— Наверное.
Он подал ей полотенце, Мира обтерла лицо и руки. Она вообще ничего не помнила, абсолютно. Только то, как все сидели за столом, и Глеб дал понять, что они не поедут «домой».
Она беззвучно прошла в зал. Оставшиеся в квартире спали — брат, его девушка и Глеб. Мира ушла на кухню, где в тишине просидела минут двадцать, в муках пытаясь распутать произошедшее. Она подпирала голову и ничего не могла вспомнить. Больше всего не было ясно, что вдруг стало с ее телом: почему вообще нет сил, почему трясутся руки, почему у нее разбиты колени и локти, почему она ничего не знает о случившемся.
Впредь у нее тряслись руки только от сильного голода, сейчас же есть не хотелось совершенно, даже наоборот, от мысли о еде снова позывало блевать. Мира боялась пройти в зал и лечь спать рядом с Глебом. Сложно сказать, почему, от какого-то интуитивного опасения. Будто она была в чем-то перед ним виновата.
Положив голову на руки, она уснула за столом.
Глеб разбудил ее, потянув за предплечье:
— Поехали.
Он вызвал такси. Она спала всю дорогу на его плече. Он молча завел Миру в ее номер и собирался без объяснений покинуть.
— Глеб…
Он нехотя остановился.
— Я ничего не помню. Что вчера было?
— Ты напилась и вела себя так, что мне теперь за тебя стыдно.
— Я правда ничего не помню, ты можешь мне рассказать?
— У тебя была истерика, и ты себя не контролировала.
— Глеб, откуда все это? — она подняла локоть.
— Сказал же, ты вела себя неадекватно! Я на работу. Проспись.
Она легла на кровать. Как же странно. Впредь, даже перебрав с алкоголем, у нее оставались хотя бы какие-то фрагменты, хотя бы смутные воспоминания, но эта же ночь была выдрана. Тело штормило и трясло. Голова была пустой и затянутой пеленой. Весь день Мира не поднималась с постели и чувствовала себя больной.
Глава VIII. Битые стекла
Глава VIII. Битые стекла
С Глебом они как-то по-дурацки общались с той самой ночи. Первый день после он работал до вечера, а когда пришел, только секунду погладил ее колени и сказал, что очень устал и сразу ушел спать в свой номер, тот, где Яков. Но утром разбудил, постучав в дверь, чтобы поцеловать. Второй и третий день Мира подменяла девочку на работе и возвращалась поздним вечером, Глеб пускал ее к себе, и снова они расходились по разным комнатам, только поцеловавшись и переговорив минуту. В четвертый день он сказал, что забирает дочь и везет к маме, и опять он вернулся поздно, и сразу к себе в номер. И вот в пятый день, когда он даже не писал ей сообщений, Мира начала никнуть. Она шла с работы и набрала его — «недоступен».
— Добрый вечер!
Зайдя в хостел, Мира положила ладонь на «стол регистрации» и потянулась немного корпусом к проему комнатки, была она меньше некуда и служила скромной обителью Хелес, хлопотавшей внутри. Красный халат ее мелькал, пока та пылесосила и громко (слишком громко) горланила по телефону на своем. Ежедневно заправляющая созванивалась с родственниками, и было у нее их больше, чем много, даже в понимании Миры. Дети, зятья, внуки, племянники, сестры, братья, чудом еще не почившая тетка, бывший первый муж, бывший второй муж, отец ее старших детей, отец ее младших детей. Иногда Хелес рассказывала что-нибудь о родне постояльцам, и вот если бы Мира не пропускала эти истории мимо ушей, на одну громадную улику у нее было бы больше.
А дело в том, что Мира, привыкшая беречь свою хрупкую натуру от того, что может сделать ей больно и неприятно, сторонилась неприветливой, угрюмой и хромой Хелес. Нашей героине наивно казалось, что грубые люди — злые, а потому она ограждалась от них, вверяя свою тонкую душу тем, кто приветлив и нежен, тем, кто, как ей кажется, не мог быть злым.