Вот добродушный пекарь, хоть и говорил о своей жизни по большей части трагичные вещи, но был до того мил и вежлив, что его истории Мира с упоением слушала. Возможно, она бы прельщалась любым человеком, будь только он с нею милым. Вот так и сложилось, что слушать о родне черствой и неулыбчивой Хелес у нашей героини никак выйти не могло. Потому, сохраняя лишь формальное дружелюбие, ограничивавшееся приветствием, Мира отшатнулась от «стола регистрации», так и не узнав, донесся ли внутрь комнатушки ее голос поверх телефонного разговора и рева пылесоса или нет, как обернулась. На выходе из хостела, притормозив у двери, замешкавшись, промелькнула мадам.
Впредь Мира не видела ее. Да, постояльцы менялись, и это было нормальным каждый день встречать людей, с коими больше никогда не пересечешься. Но движения этой женщины показались такими резкими в том, как она наотмашь поправила распущенные волосы. Мира удивилась: ей показалось, будто она смотрела на себя со спины. Тот же рост, тот же цвет и длина волос, только чуть эта мадам полнее, совсем чуть. Лица Мира не увидела, но оборванных в спешке жестов хватило, чтобы Мира считала какую-то стервозность, замешанную со взбалмошностью.
Наша героиня шла в свой номер, вспомнив о наивной теории, якобы в мире насчитывается шесть-семь твоих близнецов, и что, быть может, сейчас она встретила одного из них. Она даже задумалась над тем, могли ли у них быть похожи лица. Но, здороваясь с Хелес, Мира повернула голову слишком поздно и не встретилась глазами с уходящей, а потому и не располагала второй громадной уликой, если сие прямое доказательство вообще можно было так скромно окрестить.
— Глеб, — шел он из душа в номер. — Ты рано сегодня.
— Привет. Я заболел, — поцеловал он ее прямо в коридоре. — Я спать.
Она все ждала, когда он проснется, писала ему, но он не отвечал. Выглядывала в коридор, но свет в их комнате не горел. Кое-как она выловила Якова, и тот сказал, что Глеб и правда спит. Так и настало следующее утро, в которое Глеб ушел на работу рано, не разбудив поцелуем Миру.
И вот, шагая домой в шестой день, она уже куда более поникши смотрела на экран телефона — ни сообщений, ни пропущенных. Она постучала в дверь номера молодых людей, но отозвалась тишина. Мира не стала включать свет, понуро опустившись на свою кровать. Но вскоре сгребла себя с нее и перелегла в ту, где когда-то спала Тая. В ту кровать, по чьему скрипу Мира теперь скучала. Разумеется, запаха кожи Глеба на подушке уже не осталось. Запаха виски, что еще не нагрелся в стакане. От одних мыслей о Глебе, о том, как он придет к ней и все наладится, у нее сразу начинали прыгать и умножаться чувства: трепет, восторг, обожание, нежность. Она скучала теперь и по скрипу, из-за которого поначалу было дико стыдно сразу перед всеми обитателями хостела, даже перед теми, кто проживал далеко от ее номера. Мира, краснея, первые дни семенила по коридорам и прятала лицо. А ныне и думать забыла о том. Сейчас она хотела, чтобы снова слышался этот стыдный скрип.
Без Глеба уродства комнаты заиграли новыми красками. Пожелтевшая штукатурка каждый день осыпалась, и всякий раз в одно и то же место, Мира сметала ее ежеутренне, с того и начиналась рутина. Вместе со штукатуркой осыпалось и настроение Миры. Сырой и спертый воздух не давал нормально дышать, и до того уже осточертело, что окно позволительно было открывать только на форточку. Внизу к рамам был приколочен тормозящий брус, напоминавший всяк сюда селящимся, что окна, от естественного для них по задумке движения, могли развалиться и выпасть. Два пласта линолеума смыкались прямо посреди комнаты, а стелили их сюда так давно, что в местах стыков материал истерся, и под ним виделся серый бетонный пол. А еще, знаете, что еще беспрестанно виделось? Тараканы. Как бы их тут ни травили, их не уменьшалось. Ни к чему из описанному Мира не привыкла, и она точно не думала, что когда-либо станет мириться с такими условиями существования.
Большую часть жизни она провела в куда более маленьком городе, незнаменитом и совершенно непопулярном для гастролей у артистов, но там у Миры была ее, хоть и тоже небольшая, но очень славно обставленная комнатка. Внизу стены были оклеены темно-фиолетовыми обоями, затем шел чудный бордюрчик под лепнину, и до потолка обои были белыми с мелким, очень мелкими цветочками. Мира любила поставить колено на дорогущий вельветовый темно-фиолетовый пуф, и упираясь ладонью о туалетный столик, красить губы, глядя на себя в отражении зеркала. Напротив окна стояла кровать странного размера: слишком большая для полуторной и слишком маленькая для двуспальной, отчего подбирать постельное белье было целой историей. Но Мира умудрялась отыскать его. Да, с трудом, но ей удавалось найти даже светлое. Обязательно светлое. Окно покрывалось лишь одной тонкой занавеской, чтобы всегда за секунду можно было узнать, зачитавшись, задремав или окунувшись в поэзию, какое сейчас время суток. А теперь ее комната занята одной из младших сестер. Мира надеялась, что без нее там ничего не поменяют и даже чуточку радовалась, что в ее уютную обитель, занятую кем-то из сестер, не въедет ни один из братьев, а значит, за белизну и обоев, и постельного можно было оставаться спокойной.