Знали бы домочадцы, что Мира прямо сейчас смотрит на нерешительного таракана в дальнем углу комнаты, точно бы поместили ее по возвращении на карантин. И чего это она так много думала о возвращении? Оттого ли, что телефон Глеба был недоступен вот уже как второй день, а к этому времени он обычно возвращался? Номер их по-прежнему оставался нем в ответ на стук. Во всем хостеле так уныло протянулись сегодня коридоры. Редкий смех прокатывался за какой-нибудь дверью, изредка гремела посуда в кухне и, шаркая, прихрамывала Хелес, громко говоря на быстром родном языке. Она ходила по хостелу, проверяя, везде ли порядок. Не опоясывай она себя так туго в этом ярко-красном бархатном халате, выглядела бы заправляющая намного худее. Все, абсолютно все, ввергало Миру в тоску. Разве может разразиться такая хандра здесь, в любимом Санкт-Петербурге? В лучшем городе на земле.
Она надела лучшее из имевшихся платьев и поехала на Невский, просто прогуляться. Ведь ранним вечером воздух был пронизан особой магией: подсвеченный миллионам огоньков и согретый очарованием таких же влюбленных в эти улицы пешеходов, он был самой материей жизни, самим тем смыслом, приведшим нашу героиню в этот город. Теплый ветер, запах сахарной ваты, гудки новых автобусов — уныние как рукой сняло. Все вокруг наполняло энергией, той самой чудесной атмосферой, которая есть только в Санкт-Петербурге: смех молодых дам, стучащих о каменную кладку тонкими каблучками, сопровожденных красиво одетыми спутниками; звон мелочи, сыплющейся в шляпки уличных музыкантов; быстро перебирающие струны артисты, неумеющие ни петь, ни играть, но заставляющие поверить, что голоса их исходят из самых чистых сердец. Да, Петербург, такой красивый и такой прекрасный, способен творить с душой исцеляющее преображение. Даже эта коротенькая прогулка вернула Мире себя, и теперь она со свободными легкими, несжатыми тоской, поднималась на четвертый этаж в хостел. В номере молодых людей горел свет. Мира очень удивилась и постучала.
Открыл Яков.
— Глеб, это Мира, — даже не поздоровавшись, сказал он, обернувшись к товарищу.
Громкие шаги и тяжелое дыхание. Глеб отшвырнул дверь и, сцепив пальцы на тонком девичьем предплечье, потянул Миру по коридору к ее номеру. Она опять ничего не понимала, ничего, кроме того, что это гнев. Мира провернула ключ и не знала, стоит ли ей пройти или войти первым должен Глеб. Злясь еще сильнее оттого, что ни сама она не заходит, ни шаг назад не делает, чтобы зайти мог он, Глеб затащил ее внутрь и, не включая свет, толкнул на кровать, а сам сел на табурет напротив. Он подпер лоб ладонью, уперев локоть о стол, и не шевелился более вообще.
— Глеб, куда ты пропал?
— Это куда я пропал?!
— Да. Твой телефон весь день недоступен. И вчерашний тоже.
— У меня ребенок болеет. Я сидел у кровати дочери все это время. Естественно, я выключил телефон, чтобы меня не отвлекали звонками.
— Прости. Я не знала, что и думать, ты просто исчез.
Мира потянулась к нему и осторожно положила кисть на плечо, но он тут же резко поднялся и подошел к окну.
— Глеб, нет, не открывай его! Хелес сказала, что в этом номере нельзя!
Он не слушал, он сорвал препятствовавший деревянный брус и распахнул окно. Однако оно не рухнуло, нет, но судя по размашистым жестам Глеба, он хотел, чтобы окно изошло дребезгом.
— Я места себе не находил! — заорал он. — Я так хотел прийти в твои объятия, в объятия женщины, что ждет меня и утешит, что всегда будет рядом и особенно в трудное время. Но, кажется, с тобой хорошо только веселиться и распивать алкоголь.
— Это не так, Глеб, я и подумать не могла, что все так серьезно! Я… боялась, что ты где-то хорошо проводишь время без меня.
— Я думал, ты будешь моим компаньоном, думал, твоя душа чувствует мою также, как и я твою. Думал, ты поймешь, какой я серьезный человек, и как я однозначен в своих действиях. Ты что, уже забыла, как я говорил тебе, что люблю? Для тебя это ничего не значило, да? Даже моя жена на слышала таких слов от меня. Ты разбила мне сердце своим неверием, неужели ты такая легкомысленная?