— Глеб, прости, я и подумать не могла…
— Я так и знал, так и знал, что обожгусь об эти чувства. Не стоило их тебе открывать, нужно было загасить их и не давать им волю, теперь так пусто и больно, — он поднял руки к груди. — У меня теперь не сердце, а битое стекло. Ты еще такая малолетка в душе, не понимаешь, каково это любить всерьез, да? Тебе, наверное, лишь бы цветы и прогулки, да?
— Глеб, нет, дай же мне сказать…
Каждая новая его фраза обугливала ее нервы. Это у нее сердце крошилось в осколки. От того бесчисленного количества микровдохов, что она делала в минуту, у нее уже ныла грудная клетка.
— Я думал, ты взрослая женщина. Но ты совсем еще глупая девчонка, — он отошел от окна. — Это так мерзко, что ты разоделась и побежала сразу гулять.
— Глеб, я не знала, что это оскорбит тебя. Я больше не буду уходить, когда тебя нет, Глеб.
— Так-то лучше.
Он открыл дверь, и из коридора влился свет.
— Может, ты дашь мне номер своей бывшей жены, чтобы я могла хотя бы знать, что происходит, когда ты пропадаешь?
— Совсем дура?
Какой же ничтожной сделал ее этот взгляд карих и очень злых глаз. Глеб был страшен в гневе, страшен в этом мрачном молчании. До того хмурил он брови, что на лице появлялись темные морщины, а в этом ужасном тусклом свете единственной голой лампочки в коридоре они особенно сильно выделялись.
— Я просто думала...
Он обратно захлопнул дверь, чтобы разораться:
— Хреново же это у тебя выходит! Можешь не читать больше всех этих книг, — махнул он на стопку на столе у стены, — ума у тебя не прибавляется, а своей глупостью ты оскверняешь труды их писавших.
— Глеб, хватит! Просто, просто я подумала, что с Дариной у вас может быть не покончено…
— Не произноси больше этого имени. Я даже слышать его не хочу.
Только он понял, что сейчас она заплачет, как поспешил убраться, еще раз громко хлопнув дверью. Окно в следующую секунду рухнуло. И по ощущению, по гипертонкому ощущению Миры, это она рухнула, этажа так с четырнадцатого, с таким же в точности заставляющим замереть звуком. Безвозвратно, оглушительно и до смерти больно.
Она плакала, плакала прямо сидя у этих осколков, их миллионы разлетелось по всему полу. Собирать их предстояло целую вечность. Мира сидела на коленях у кусков стекла в этом своем красивейшем и любимейшем белом платье. В платье, в коем сделаны ее лучшие фотографии, на каждой из которых она улыбается. А ныне она увядала в убогом хостеле, на облезшем линолеуме, облепленном в ночи тараканами, у ног ее блестели битые стекла, и не было ни в одной ее мышцы силы встать и убрать все это. Не было даже мужества остановиться и перестать плакать, накатывало вновь и вновь рвущее непонимание происходящего, как и больно жалящее сожаление за каждое неверно оброненное слово, рассердившее Глеба.
Ни одна фраза Миры не смогла оправдать ее, вымолить у него просьбы остановиться или объяснить, что она вообще думала. Она корила себя: «Какой я, к черту, гиперчувствительный человек, если даже обыкновенных изъяснений донести не способна?»
Окончательно ее уничтожало то, что Глеб прекрасно слышал, как рухнуло и разбилось окно. Но он не вернулся в комнату, чтобы спросить, как она и нужна ли ей помощь. Он выбрал оставить ее в этой темноте и ужасе. Неужели так много ошибок она допустила своими неосторожными и глупыми фразами, что охладела его любовь?
Дверь открылась без стука. На миг сердце Миры сделалось легче: она была уверена — вернулся Глеб. Но на пороге стояла Хелес с вытянувшимся от увиденного лицом. Она немо закрыла руками рот, а потом ругалась им на своем языке.
Заправляющая схватила в углу веник и дважды ударила по ягодицам Миру и без умолку вопила, что им строго-настрого запрещено было трогать окно, и что плата их за номер ниже, чем у других, именно потому, что открывается только форточка.
Хелес материлась то на своем, то на понятном, и вдвоем женщины не меньше получаса убирали стекло. Полупустая рама опиралась о подоконник, заправляющая обещалась вынести ее отсюда завтра.
Когда все наконец закончилось, Мира лежала в кровати и не шевелилась. Нестерпимо красный халат Хелес насквозь пропах жареной рыбой, и вся комната тоже теперь воняла жиром и рыбой, даже когда заправляющая давным-давно ушла. Даже когда на одну оконную раму уцелело меньше, и сквозняк то и дело прошмыгивал. Даже когда сил, чтобы чувствовать запахи, не должно было остаться. Мира лежала, выпотрошенная словами Глеба, вымученная уборкой осколков, и не могла не думать о запахе, от которого вот-вот вырвет. Он будто только усиливался и сильнее распирал где-то в горле, да так, что еще немного и точно вывернет наизнанку. Только не это: потом ведь опять убираться… она заткнула рот и нос простыней, стараясь ничего не ощущать. Мира поджимала коленки к груди и тихо плакала, пока не уснула.