Тая уже отошла от развода, уже без громкого выдоха и резкого отворота головы проходила мимо увиденных на улице влюбленных в той самой поре, когда не касаться друг друга — невозможно. А вот Злата прибыла с ними впервые. И Тая уже давно заметила, что Мира, так же, как и ей самой когда-то, считала своим долгом рассказывать Злате о диковинности того или иного проспекта. Самолично наша героиня вела им экскурсии, ни капли не уставая от целого дня на ногах. Мира и в старом магазинчике на углу, где продавали только хлеб, улавливала магию. Да, наверное, именно в этом и проявлялась ее способность, так отличавшая от сверстников: она во всем видела магию. И крылась она в улыбке старого пекаря, добродушного тучного дедушки, кой минуток так двадцать рассказывал юным дамам историю своих праотцов, и Мира ничуть не чуралась, она, слушая, поднимала изумленно брови, в отличие от подружек, которые такую пекарскую откровенность вмиг засчитали за оскорбительный моветон. Героиня же наша слушала и до того искренне охала и вздымала руку к сердцу, переживая о давно умерших родственниках, сожратых ужасами войны и тифа, что уходила только по настоятельной просьбе подруг и когда в очередь набивалось не менее двух человек.
Тая ворчала, сжимая мягкую хрустящую булку:
— Почему мы вообще покупаем там хлеб? Мы же его даже не едим.
Мадам берегли фигуры, как вы можете догадаться.
— Чем же мы тогда станем кормить голубей?
— Можно было за три минуты купить хлеб в супермаркете и уже давно к этому времени все скормить.
— Ты не понима-а-аешь, — медленно повернулась к Тае Мира. — Да, мы не едим хлеб, но лучше я отнесу за него деньги частному лавочнику и тем самым поддержу его, вложившего душу в весь процесс создания от и до, включая продажу нам с улыбкой, нежели чем спущусь в подвальный супермаркет, возьму хлеб без души, по которому ползали тараканы, а может, и крысы, стану толкаться в очереди торопыг и буду смотреть на лица угрюмых кассиров, ненавидящих и меня, и свою работу. Этого и в нашем городе полно. Ни за что я не променяю лавку на супермаркет!
— Господи, ты усложняешь…
— Ради вот таких вот пекарей я и приезжаю в Санкт-Петербург. Тут у всего, понимаешь ли, есть история. И историю эту несет в себе каждый такой житель, как пекарь. А я, как мозаику, собираю ее воедино. И мне с каждой деталью нравится все больше. Я, как художник, вновь и вновь нахожу здесь новый оттенок и привношу его в прекрасный пейзаж этого города, что годами пишу у себя в голове.
— Для работника музея ты слишком романтична, — Тая могла продолжать ворчать довольно долго. — Ты больно разочаруешься в жизни, ибо она куда прозаичнее.
— В самом деле, Мира, тебе давно пора повзрослеть, ты до сих пор по-детски влюбленно смотришь на мир. Он уже давно должен был разбить тебе сердце.
— А может… может, у меня все будет по-другому. И всю жизнь я пронесу с собой эту любовь к миру.
— Ты рискуешь стать клушей, если не заматереешь. Потопали уже дальше.
— Не кажется ли вам удивительным, что лучшие архитекторы мира, приглашенные творить сюда, создавали свои истинные шедевры именно в этом городе? А сколько гениальных стихотворений было написано здесь? Сколько муз и поныне ходит среди нас? — Мира обернулась и пару шагов проделала спиной, смотря ни то на скользящую мимо мадам, ни то на ее шляпку, ни то на жемчуг, интригующе опускающийся в грудь. — А сколько бесподобной музыки было написано здесь?
— А еще сколько убийств, заговоров, подлогов и нелегальной торговли. Сколько тут уже убито и сколько еще будет.
— Да ты не понимаешь, Тая! Разве есть тебе дело до уродств, покуда в мире столько прекрасного? Разве не мы сами выбираем, на что взирать?
— Ты ослеплена, Мира. Это сыграет с тобой злую шутку.
— Пусть так. Но покуда я могу так влюбленно смотреть на мир и столь искренне заново им очаровываться, влюбляясь в каждого встречного, буду.
— Видит небо, мы пытались ее вразумить.
Так, под восторженные сопроводительные рассказы личного экскурсовода, дамы следовали от той самой пекарни на углу, к слову, вполне себе невзрачной внутри, мимо высящихся в пять этажей доходных домов, архитекторы коих явно соревновались меж собой в грубости и громоздкости фасадов. Забегаловки, открытые на первых этажах, ни то заманивали, ни то отпугивали запахом яств, предназначенных в основном для неискушенных изыском кушаний туристов или же тех местных, кто хватал завтрак налету, спеша в гущу города на так себе оплачиваемую работу. Тут девушки и не думали останавливаться. Когда забегаловки, перемежавшиеся с табачными лавками и сомнительными магазинчиками с амулетами, окончательно сменились витринами с восточными духами, наконец-то вдалеке замелькали бутики. Но и в них наши дамы заходить не спешили, хоть и взгляды притормаживали. Тротуары становились шире, улицы еще богаче, хотя, казалось бы, куда, и тут мадам зашагали медленнее, но не потому, что устали, а потому, что здесь чувствовали себя комфортнее. Кстати, если вы думали, что Мира притихла, нет. Вы ее недооцениваете. Когда она уже не знала, чего добавить об элементах лепного декора, например, об ордере увиденных колонн, или обосновать уместность стиля, выбранного зодчим, она делилась собственными впечатлениями. И чем больше они обуревали ее душу, тем более пылко она о них вещала.