Будильник поднял ее на работу. Чувствовала она себя очень, мягко говоря, подавлено. Тянуло низ живота и совсем не хотелось есть. За ночь в теле не добавилось сил. На работе ее не узнавали и целый день спрашивали, не хочет ли она взять больничный.
— Нет, спасибо, — заверяла всякий раз Мира.
Коллеги с настороженностью отмечали ставший бело-зеленым цвет ее лица. А появившуюся от проплаканной ночи отечность век, и без того широких от природы, как бы старательно ни красилась Мира, не сокрыть было ничем. До чего же она стыдилась за внешний вид.
Работа требовала расторопности, словоохотливости и крайней учтивости. Сразу все еле удавалось. Внимание коллег и администратора она и так уже привлекла болезненным видом, породив неудобные обсуждения, пусть в них и крылась обеспокоенность, а не желание распускать сплетни, Мире было страшно неудобно от всего этого пристального за ней наблюдения, когда она так к нему не была готова после ночи, бросившей в мясорубку нервы, любовь и ее саму. Но она очень старалась держаться. Максимально старалась. Ведь поставила на карту так много, всю себя. Все во имя любви, которой Мира предалась целиком, в которую она по-настоящему беззаветно поверила. Она играла по-честному.
Ей очень хотелось оправдать того, с кем она играла. Она упорно себя убеждала: Глеб тяжело переживает из-за болезни дочери, а оттого ярость так легко им завладела, но более он такого никогда не допустит. Произошла ошибка. Исключение, коему более не бывать. Он ведь очень хороший. Добрый, ласковый, милый и заботливый, а значит, он просто не может быть злым.
В перерыв Мира ушла в аптеку и купила тесты. Да, делать их следовало с утра, но, наверное, мало кто из женщин способен дождаться следующего дня при появлении подозрений. Результат обоих был одинаковым: не беременна.
И во всех этих минувших фрагментах, резавших на кусочки, когда дверь хлопнула за Глебом; когда слезы падали в тишине на осколки; когда материлась Хелес; когда утром Мира старательно наносила косметику на глаза, пряча за ней кошмарную ночь; когда она делала тесты, во всем этом ей было бесконечно одиноко. Сегодня слез в глазах уже не осталось. Будто ночью она выплакала все и даже немного наперед.
Ей от безысходности пришла в голову мысль отправиться в этом уничтоженном состоянии к Исаакиевскому скверу, чтобы наконец понять, что же чувствует человек в месте средоточия красоты, когда пал весь мир? Может, какая-нибудь из истин открылась бы там, когда меж ребер разверзнута бездна боли? Но пришлось осечься: Мира ведь не предупредила Глеба, что задержится после работы, а известить его было никак нельзя. Он не звонил, не писал, был «не в сети», а объявляться самой после всего случившегося непреодолимо страшно. Потому она шла в хостел по любимому городу, но уже совершенно не считывала его торжественности.
Странно, те же улицы, те же чудеса, тот же изыск и старинность, но все потеряло цену. Все стало нелепым, невзрачным, внушающим безнадежность и глодающую меланхолию. Отчетливо виднелись теперь залитые мочой углы зданий, клееные-переклеенные объявления о «помощи наркозависимым», вперемежку с именами девиц и номером телефона под каждым. Встречались одни только угрюмые лица, мерзнущие голодные бездомные, курящие ждущие чего-то грустные женщины, убитые работой мужчины за рулем в веренице пробок. И главное: холодные монументы зданий, мраморными и гранитными гробами оковавшие их всех. Сколько таких раненых видели эти фасады, сколько людей прошло со схожими мыслями по этой каменной кладке, сколько еще пройдет и зачем все это? Ведь беды всех, в сущности, одинаковы: мы все просто несчастны. Губы Глеба так горячо, как и в самый первый раз, целовали ее. Он ждал ее во внутреннем дворе, под аркой. Сигарета тлела меж пальцев, а дыхание еще долго было бы пронизано смогом, но Мира так самоотверженно отвечала ему, прямо на улице, что донельзя неприлично, но она обвила его шею руками и готова целовать была так долго, пока он сам бы не прекратил. А он не прекращал. Они целовались под серым низким небом, под негодующим взглядом всякого шагающего мимо, под шум гудящего потока машин.
Лицо его снова стало такое мягкое, когда на него падали лучи дневного света, такое оно было родное и любимое, что Мира уже все простила Глебу. В глазах его она сейчас прочла больше, чем во всех книгах, что держала в руках. Да, по этим глазам она безошибочно видела: он ее любит.