Тошнотворно-сладкий дым кальяна дурманом заполнил комнату. Кстати, о ней. В дальнем углу на подставке громоздился телевизор, который никто не смотрел, но он все же мелькал и бормотал; во всю стену напротив дивана протянулся шкаф с полками, ящиками и перекошенными дверцами; разложенный стол, не очень надежный и хорошенько так шатающийся, явно сколочен был в прошлом веке; слева — выход на балкон; справа, немного прячась за дверью, — полуторная кровать. Мира, не поднимая подбородка и не двинув шеей, посмотрела наверх — серая люстра с хрустальными подвесками. Наша героиня была готова поклясться, она не думала, что когда-нибудь еще увидит в интерьере такую люстру функционирующей. И все-таки, несмотря ни на что, в невзрачных интерьерах этой комнатки было в миллион раз лучше, чем в хостеле. Тяжелая пыльная люстра, старомодные выгоревшие обои в полоску, готовый сложиться в любой миг стол — все это такие мелочи, ведь нигде более в мире не отыскать таких крепких рук и горячих губ, как у Глеба. А потому однажды она сможет сделать убранство уютнее, главное только, чтобы делить его с Глебом.
Она была готова въехать сюда хоть завтра. Однако, такому довольно важному шагу должен был предшествовать разговор, но как он возможен, когда здесь столько людей? Да и Глеб не слишком для того трезвый. Он так весел сейчас, такой он этим вечером радостный, до того от души смеется, что кажется нелепым и странным отвлекать его расспросами. И снова он видит, что Мира не пьет, не улыбается, грудь ее не наполняется воздухом так, как должна, а потому он, лишь сейчас убрав руку с ее колена, широким жестом срывает стакан с виски со стола и, шатнувшись, поднимается на ноги, с торжеством произнося тост:
— Не думал, что когда-нибудь сердцу моему станут доступны такие светлые чувства, но Мира, она смогла сыграть на струнах моей души, да так, что до последнего дня я хочу, чтобы звучала та мелодия, что способны создавать тонкие пальцы этой прекрасной женщины. За тебя, дорогая, и за нашу помолвку, — Глеб, склонившись, поцеловал ее прямо при всех, одной рукой он опирался о стол, другой — о ее плечо, но все равно пошатывался.
Ей очень хотелось сказать Глебу, как тяжело ей было пережить эти два дня без вестей о нем, как больше всего на свете ей не хочется больше испытывать эту неопределенность, что разъедала всю ее хрупкую неопаленную душу, которую будто белую ажурную салфетку бросало в кипящую едкую кислоту. Это нежное создание не было готово к тому водовороту, в который ее затянуло. Не готово было настолько, что даже в полной мере Мира не осознавала происходящего. Не по силам ей оказалось в пелене тех бурных чувств, ошибочно которые расценивались, как нечто единственно верное в жизни, по-прежнему принадлежать себе и полагаться на разум.
Мужчины вышли курить на балкон, как водится, всеми.
— Глеб рассказывал о тебе, — сказала вроде бы добродушно одна из дам.
— В самом деле?
— Да, говорил, что влюбился в юную девушку. Я думала, ты будешь моложе.
Пусть фраза и была грубой, но Мира только и делала, как таяла от ее начала «говорил, что влюбился». Вот в такие моменты у нее набирались в теле силы держаться, превозмогать и смиряться. Рисовались самыми яркими красками мечты, а душа громко пела и неистово трепетала. Мире хотелось благодарно расцеловать Глеба, у нее будто бы вот-вот могли затрястись кулачки от восторга.
Она не пила и еле дождалась, пока гости уйдут. Яков остался и занял ту кровать, что наполовину скрывалась за открытой дверью. Глеб был уже очень пьян, говорил он все бессвязнее, пока не уснул на диване, что, верно, стоило бы разложить, но пришлось притерпеться и потесниться. Главное, что в обнимку с Глебом, а детали не так и важны. Все неудобства обернутся просто воспоминаниями. Мира ведь знала, что воспоминания о пережитых страданиях в будущем обязательно станут вызывать улыбку.
Но иногда страдание — лишь следствие глупого выбора, кроме полых мытарств за которым ничего не стоит. И страдание таковое подобно самоистязанию, самоповреждению, что сродни греху пьяницы или самоубийцы. И нет в нем ничего очищающего, закаляющего и приближающего к истинному. Только мука тела и духа.
Утром она тихо все убрала и помыла. Проснувшись, Глеб прошел в ванную, а потом и в кухню к Мире. Она еще споласкивала что-то в металлической раковине, а он сел на табурет меж холодильником и столом. Ему нравилось смотреть, как Мира, практически не примяв с ночи красивого своего платья, расставляла по местам чистую посуду. И только она управилась, как Глеб закрыл дверь и приставил к ней табурет, чтобы Миру, даже не осушившую еще руки полотенцем, теперь целовать. Ему приятно было запускать грубую в движениях ладонь свою в шелк ее светлых волос, нравилось скользить пальцами от белых колен ее и, взбираясь под мягкую ткань платья, сильно сжимать кожу на бедрах и ягодицах, зная, что испытывает Мира ни сколь оттого боль, сколь перенимает его страстность. И, уличив в глазах напротив истому, Глеб развернул Миру спиной, сминая, задрал подол невесомого платья, приспустил ее белое белье и трахал так, как ей больно.