Этот вечер выдался очень счастливым, потому как он позвонил, когда она неспеша шла домой, а значит, они, не торопясь, могли говорить обо всем. Воздух снова казался таким по-волшебному летним, облака вольными, а люди — незнающими скорби. Патетично тянулись к небесам треугольные фронтоны, царственно раскинулись над реками мосты с прекраснейшими кованными парапетами, а позолота ликовала переливами в проблесках закатного солнца. Мира, предвкушая радость встречи с любимым, довольно объявила:
— У меня день рождения двадцать шестого августа.
— В самом деле? У меня двадцать восьмого.
— Отметим вместе?
— Безусловно.
Только бы выждать, когда прервется эта их затянувшаяся разлука. Как же Мира хотела, чтобы скорее наступили дни рождения, чтобы наконец-то встретиться. Мыслями об их скорых праздниках наша героиня и спасалась.
Она давно нашла в социальной сети страницу его мамы, у нее было очень доброе лицо и точно такие же глаза, как у Глеба. Мира уже морально приготовилась к знакомству. Как и к знакомству с его дочерью, хотя такое они вообще ни разу не обсуждали.
Наша героиня предполагала, что им никогда не подружиться с его бывшей женой, но такой Лиза казалась миловидной и беззлобной на фотографиях, что Мира не сомневалась, с ней легко поладить. Ах, да. Дарина. Вот от нее несло дьявольщиной. Каждый раз, смотря на ее фото, невольно перекашивало рот от неприязни. Было в ней что-то нестерпимо отталкивающее. Может, так играла ревность? Мире было бы куда легче, будь Дарина моложе, худее и красивее. Но нет же, это была действительно странная мадам с очень посредственными фотографиями, кое-где даже прямо с застолий. Каждый раз открывая страницу Дарины, Мира не могла поверить, что вот с такой женщиной до нее был Глеб.
— Дарина сделала аборт? — она очень надеялась, что он не переведет тему, и они поставят в этом вопросе точку.
— Да.
— А ты уверен?
— Конечно. Она выслала мне справку.
— Справку?
— Ну да, справку об аборте. Не знала, что такие заполняют?
— Нет.
— Я же говорил тебе не волноваться об этом. Слушай, я чего звонил-то, поехали со мной в Калининград?
— В Калининград?
— Ну да, я буду гнать машину оттуда. Сутки на поезде, там погуляем пару дней, а оттуда, собственно, вернемся на моей машине.
— У меня нет загранника.
— Как это нет загранника?
— Ну вот так.
— У такого опытного туриста и нет? Ты как так умудрилась?
— Не было необходимости.
— Слушай, а сделать ты не успеешь? Узнай. Я ехать собирался дней через десять, мы договорились уже с продавцом. Будет здорово, если у тебя получится. Столько времени удастся вместе провести, как раз и твой, и мой день рождения отметим. Там остановимся на пару дней в каком-нибудь отеле.
У нее сердце ходуном заходило. Ей до чертиков хотелось с ним поехать и провести столько дней вместе. Она, конечно, прочитала уже, что делается загранник не меньше месяца, и отчетливо понимала, что никуда она не поедет. А поездка эта еще и выпала на их дни рождения. Если бы Мира знала раньше, если бы только знала… она подала бы документы и получила бы паспорт…
Она плакала, сидела на кровати в уродливом хостеле, новую раму ей и не думал никто вставлять, а холодные ночи подбирались все основательнее — настала вторая половина августа. Прижимая коленки к подбородку, Мира плакала оттого, как ей катастрофически перестало везти.
— Не получится сделать? О-о-очень жаль, прости, не поехать не могу, нельзя упускать такую машину. Я спрошу у своего человечка, у меня есть связи в структурах, но даже с ними с загранником вряд ли помогут. Там все крайне строго.
«Человечек», как и предупреждал Глеб, ничем помочь не смог. Но ей было приятно, что возлюбленный до последнего старался взять ее с собой. До его отъезда они так и не свиделись. И вот так три с лишним недели она каждый день мечтала о простой их встрече. Не нужны были ей ни отели, ни свидания, ей просто нужен был он. Даже в этом обшарпанном хостеле. Даже если до конца жизни ей пришлось просидеть в его убогих стенах.
Глеб уехал двадцать пятого августа и вернуться должен был второго сентября. На ее день рождения выпал выходной, и она не стала ни с кем меняться на работе, чтобы не нести коллегам эту свою особую грусть, потому Мира сидела с ней в парке и кормила голубей. Никогда ранее она не отмечала одна. Как же тяжело ей давалось не плакать. Она держалась только потому, что это ужасно неприлично на улице. А потом вспоминала, чем они занимались на окне его кухни и до того сжирал ее стыд, что кожу щипало.
Она проигнорировала звонки всех. И родных, и Таи, и Златы. Мира всем после непринятого звонка писала: «Извини, не могу ответить, пожалуйста, пиши». И получала следом поздравления в виде текста. Все слали примерно одно и тоже, читала она все это через строчку. А если бы приняла хоть один звонок, от сестры ли, или от подруг, разревелась бы и выдала все с ходу. Но допустить того было нельзя, и Мира, выше натягивая шифоновый шарф и ниже опуская подбородок, будто надежнее хотела закрыть себе рот, дабы не сметь проговориться о множащихся секретах и не признаться никому в неудачах.