— А вот в этом особняке на углу, — широко находу махнула Мира, не сводя глаз с описываемого здания и совершенно не смотря под ноги, — жил богатейший дворянин позапрошлого столетия. Говорят, до того он любил своих женщин, что каждую увековечил в медальонах, еще шагов (глав) десять и их будет отлично видно. Обратите внимание на аттик и опускайте взор. Видите белые овальные картуши с женскими лицами? Это и есть эти самые медальоны. Лишь на первый взгляд лица в профиль кажутся одинаковыми, но смотрите пристальнее и вам уже отчетливо видно, что мадам совсем не похожи. Говорят, молодой дворянин женат никогда не был, но к моменту его кончины насчиталось шесть дам, с коими он был помолвлен. Он очень талантливо жил и очень бездарно умер. По легенде, на смертном одре дворянин завещал унаследованное им от батюшки богатство, кое в силы юных лет он не успел промотать по свету, распределить меж его невестами и лик каждой увековечить на стенах сего поместья.
— Как ты можешь говорить с таким восторгом о человеке, не стеснявшемся того, что был повесой?
Мира, непривыкшая к тому, что ее рассказ прерывали так резко, да еще и столь острым вопросом, вдруг приостановилась.
— Тая, ну тогда ведь, двести лет назад, все было по-другому.
— Думаешь, измены тогда ощущались не так болезненно?
Мира будто искала ответа у женщин и всматривалась в их навеки застывшие лица. Не зная, их и правда можно было принять за одинаковые.
— Будь я одной из тех дам, обиделась бы на архитектора, сделай он мне такой нос, как у третьей.
— То есть ты бы обиделась на архитектора?
— В красоте женщины так много очаровательного, а он все перечеркнул этим носом.
— То есть вопросов к этому дворянину у тебя нет? Ты бы нормально восприняла то, что он вытворял?
Мира молчала. Она так и стояла напротив особняка, высившегося в три этажа, и все смотрела на лица давно умерших и выплакавших все слезы женщин, так же давно растративших состояние, полученное в наследство от нерадивого «мужа». Давно уже утихли страсти по ту сторону окон этого дома, не играет там больше дивной музыки, чуждой ушам наших с вами современников, опошливших слух тем звуковым мусором, ошибочно принимаемым за музыку. Не разносятся больше по спальням ни с трудом подавляемых стонов, ни признаний шепотом, ни проклятий криком, ни стенаний душевной боли, ни смеха во все горло.
Люди все эти давно умерли. А вопросы к ним остались. Что же чувствовали эти женщины? Наслаждались ли они долей полученного наследства? Кто-то, безусловно, да. Ну, а что до тех, кому плевать было на деньги, что до тех, кому не было ничего дороже клятв, что обесценились вскрывшейся истиной о любовницах? Как и с поэтом. До чего же много вопросов к мертвым. Но как найти у них ответы?
— Злата, ты чудо, всего одной ремаркой ты заставила ее замолчать.
— Та, которая с уродливым носом, была самой любимой, — увереннее некуда вынесла вердикт Мира.
— Чего?
— Очевидно же, это прочие любовницы отстегнули денег архитектору, чтобы он так изуродовал ее в веках, потому как завидовали, что дворянин купал ее в любви щедрее прочих.
— Думаешь, тот, кто так вертит бабами, отдает кому-то предпочтение и у таких бывают любимицы?
И опять Мира замолчала. В самом деле, что же ощущает человек, в чьем «подчинение» одновременно сразу шесть женщин? Была ли среди них та, кою дворянин любил бы больше остальных? Если ли вообще среди таких оголтелых измен место чему-то, именуемому любовью? Что такой повеса вообще способен чувствовать? Мира, казалось, так живо представляла в голове своей истории пекаря, так проникалась болью его матери, потерявшей в войну мужа и старшего сына. Так скалывало ей сердце, когда пекарь рассказывал об ужасах тифа и о том, что отец его единственный из детей выжил. Стоило только услышать, как сразу рвалась ее душа состраданием и открывались ей чувства, пережитые теми людьми. Но вот что испытывал дворянин к этим своим женщинам? Вряд ли там было место любви. Наверное, только жажда пленить, как и жажда доказывать свою значимость. Недовольна чем-то одна дама, сразу можно сбежать ко второй. Наскучила третья, развлечет четвертая. Капризничает и не голубит пятая, с лихвой перекроет шестая, кою давно не баловал своим визитом. Да тут, скорее, искренняя ненависть к женщинам, чем любовь к ним. Пока целуешь одну, пятерым плюешь в душу. Пока раздеваешь одну, предаешь пять других. Пока клянешься в любви одной, пятерым топчешь сердце. И причем по-тихому. Тайно. Тайно предаешь и топчешь. Ужасный человек этот дворянин.