Мира и Римма часто говорили, когда курили. Да, Мира тоже начала. Всего сигаретки три в день. Ну, может, пять. Сложно сказать, зачем она вообще это делала. Возможно, оттого что так легче стало завязывать разговоры с жильцами. И эти короткие диалоги ей были необходимы, как то немногое, что способно было удержать остатки ее расползающегося разума.
Как-то раз Римма, затягиваясь сигаретой в общей кухне, во время отсутствия Хелес это вдруг сделалось допустимым, в очередной раз толковала Мире:
— Не обращайся мне «на вы», даже Богу мы говорим «на ты». Ближе и важнее Него нет никого, ты же не можешь относиться ко мне с большим уважением, чем к Нему?
Говорила Римма с акцентом, с придыханием, некоторые слоги произносила медленно, но в том крылся ее особый шарм. Когда объяснялась Римма с Игорем или с Хелес на своем, язык ее быстро молотил знакомые с рождения слова, она чеканила их, и будто бы даже голос ее звучал иначе, громче и звонче. Да, так нередко бывает, что на разных языках люди говорят разными голосами. Мира замечала и это, и даже те небольшие изменения характера, что присущи владеющим несколькими языками. Ей и самой казалось, словно, когда говорила она на французском, то становилась бесстрашнее и фамильярнее, хотя в обыденности таковой совсем не являлась.
И вот в это самое утро, когда Мира проснулась от ругани Иона и Даны, Римма готовила завтрак. Масло, принадлежавшее Хелес, щедро, чересчур щедро, лилось на раскаленную сковороду, оно скворчало и брызгалось во все стороны. Скорее всего, нерадивая постоялица и не подумает оттирать все эти жирные капли со стен и столешницы, это придется делать по возвращении самой заправляющей. Но Римма поступала так не со зла, не из-за лени и не потому, что пользовалась Хелес, а оттого, что так ее научила реальность: бери, пока можешь; не делай, пока не заставляют; продолжай, пока не остановят. Она точно хапнула с тонну горя и была битой собакой, кою гнали и шпыняли на чем свет стоит. Пусть Римма и являлась мелкой преступницей, Мира ее не порицала. Не могла. Да, это нерационально, да, это странно. Наша героиня и сама хотела понять, почему она так легко относилась к образу жизни новой приятельницы и к ее иногда безнравственным деяниям.
Неужели, коли Римма так отзывчива и добра к Мире, коли так задушевно с ней беседует, то ей можно то, чего нельзя остальным? А героиня наша, за кусок берущих за душу историй, припорошенных небылицами, готова закрывать глаза, даже когда человек переходит грань дозволенного? Это было Мире совершенно не ясно. Неужели обычная доброжелательность до того ей была притягательна, до того необходима, что заставляла нашу героиню следовать на поводу за тем, кто ее проявил? Неужели так подкупало проявленное к ней милосердие, что доводило до слепоты ко всем прочим поступкам? Но отчего так? Она ведь из очень приличной семьи. Приличной и правильной до той степени, что неприлично и неправильно о ней и слово замолвить. Так ли боялась стереотипов и ярлыков Мира, что не говорила никогда о родных? Или, быть может, виной тому привитое приличие, манеры, нрав и смиренность, что в тугие узелки затягивали волю, мысли и действия? И стоило споткнуться, нарушить что-нибудь, поступить неправильно, как узелок, намертво повязанный семьей в мозгах, тянулся, и тянулся вместе с какой-нибудь веной или жилой, отчего тут же становилось больно и приходилось осечься. Может, до того это стало невыносимым, что даже упоминать лишний раз о семье не хотелось? Не потому ли так манили Миру бедные беззлобные люди, иногда и преступники, но харизматичные и свободные? У них не было никаких узелков, никогда. Не было особо и знаков «стоп». Не потому ли Мира так тянулась к ним, эдакий тепличный росточек, коему так хотелось побыть среди пыльных и вольных подорожников? Но достанут ли до неокрепшего росточка лучи солнца, когда они перекрыты потрепанными, но крепкими листьями всех прочих? Или, нещадно высасывая все плодородие из почвы, оставят подорожники гибнуть это тепличное дитя? Или, упаси боже, прилепится к такому нежному росточку нечто кромешно кошмарное, наводящее ужас на все растения, распространяющееся молниеносно и жрущее безмерно — повилика. Плетущаяся оранжевой паутиной смерти она обовьет свою жертву неотвязными объятиями и станет пить, осушив чрево до дна. Пустит повилика миллион цветков, отчего жертва, пьяная их дурманом, сама даст себя погубить, медленно, почти неощутимо, но верно на смерть. И повилика, ненасытная, паразитирующая, без корней и листьев, знающая только, как пожирать, поползет дальше в поисках новых обреченных.
Но что до растений, вопрос в том, есть у людей выбор при встрече с такими, кто как повилика? Не ясно, мог ли такой человек, как Мира, не пасть жертвой такого, как Глеб? Она — ходячее описание того, кто угождает в секты. Вот прямо как по методичке: наивная, неприспособленная к жизни, готовая повиноваться тому, кто деспотичнее и умнее, не нашедшая внятного смысла ходить по земле, убежденная в своем особенном предназначении, не слишком уверенная в себе, с рождения привыкшая существовать в большой группе, где всегда были жесткие правила и ультимативные требования. А незрелая личность ее еще и пребывала в периоде, пусть и запоздалого, но явного стремления к протесту и к отделению от семьи, да еще и в поре жажды новых ощущений. И главное. И самое страшное. Мира ужасно хотела любви. Она жаждала найти любовь и всецело ей отдаться. Но есть на свете такая любовь, которая хуже, чем секта. И нашей героине очень не посчастливилось встретить именно такого человека, как Глеб. Он тоже, как по методичке, — харизматичный, властный, непредсказуемый в проявлениях любви и жестокости. Но были у него и другие черты лидера секты, совершенно незримые для Миры, те, что станут ей очевидны только спустя годы: патологическая ложь, склонность к мошенничеству, нарциссизм, психопатия, потребность в эксплуатации других, тяга к контролю.