Могло ли быть их трое в этом браке? Готова ли была Мира играть роль любовницы? Могла ли она вообще сказать «нет» всему этому их раскладу? Могла ли она выдрать из глубин сознания волю и гордость или все было похоронено под лестью и лаской Глеба? В доводах, в суждениях, в попытках разобраться наша героиня начинала сходить с ума.
Через две недели пришло сообщение:
Глеб: «Прешли название отеля. Смогу сегодня приехать. Сказал что уехал к отцу».
Будучи очень послушной и исполнительной, Мира в самом деле по его велению уже давно составила список подходящих отелей, и в одном из них она забронировала номер. И вот этим холодным и темным вечером она ждала Глеба на улице. Заканчивался сентябрь, и нужно было или покупать теплые вещи, что требовало огромных трат, или съездить за ними домой, но предварительно поставив в известность Глеба. Мира, простояв уже минут двадцать, в край озябла и зареклась впредь выходить в лодочках. Наконец-то он показался в конце квартала, она засеменила ему навстречу.
Разумеется, он с ходу ее целовал и улыбался одновременно.
— Я так скучал.
Она искала в себе силы не разрыдаться. Как же она хотела, чтобы он был только с ней, чтобы он был ее мужем. Она обнимала его и плакала, он сделал вид, что не заметил и повел ее за руку дальше, надеясь, что она успокоится и начнет указывать путь. Они свернули под арку, первый и второй этаж одной из парадных занял отель. Мира и Глеб поднялись в номер. Слишком долго они не виделись, чтобы начать с разговоров, да и Глеб очень торопился ее раздевать.
После душа он ушел на балкон курить, и Мира проследовала за ним, чтобы обнимать, хоть Глеб и не обращал на нее никакого внимания. До чего же громко у него билось сердце. Он опалял сигарету самой обычной пластмассовой зажигалкой.
— А почему ты не пользуешься той, что я подарила?
— Берегу, — выдохнул он дым.
— Это так приятно слышать… — она еще крепче обняла его и прижалась. — А помнишь, как мы гуляли по набережной Зимней канавки? Помнишь, как ходили к атлантам? Я хочу еще вот так пройтись с тобой.
— Разве мы были у атлантов?
— Ты не помнишь? — оторвала она голову от его груди.
— Не помню. Да и разве это важно?
— Наверное, не важно.
На самом деле, он прекрасно все помнил. У таких, как он, память обязана быть отменной. Однако ему хотелось подчеркнуть, как то, что важно для Миры, не имеет никакого веса.
Она обратно прислонила голову к нему, и они простояли еще немного на балконе в тишине и прохладе ночи.
— Как же я рада вот так тебя обнимать, Глеб. Как же я по тебе скучала, — из его пачки она вытянула сигарету, взяла ее губами и обернулась в поисках убранной зажигалки.
— Это вообще что такое?!
— Да я не курю почти, не кричи, — прокрутила она колесико.
— До чего же отвратительно, когда женщина курит. Терпеть такое не могу. Не выношу даже смотреть на это.
Миру обездвижило, сигарета, опаленная, но неподкуренная, слабо тлела витиеватым дымом.
— Хорошо, я больше не буду, — в пепельницу она вдавила пальцами сигарету, чтобы та не дымилась. — Просто я ведь видела фотографии Дарины. Она там с сигаретой кое-где. Ей ты тоже говорил, что ненавидишь курящих женщин?
— При мне она никогда себе такого не позволяла.
Мира, растерявшись, усмехнулась, а потом очень опечаленно выдала, не подумав:
— Ты же знаешь, что больше всего на свете я ненавижу Дарину?
Вот тут Мира допустила величайшую ошибку. Такой человек, как Глеб, мог сколько угодно говорить, как он не любит Дарину и как она ему противна, но вот другие делать того же самого не могли. Никто не имел более такого права. Это задевало его непомерную гордость, его будто самого обливали помоями, говоря нелицеприятные вещи об одной из его женщин. Только он мог себе это позволить.
— Что ты сказала?
— Я ненавижу Дарину, ненавижу каждую ее фотографию, — наивно продолжая играть во влюбленных, Мира прислонилась виском к груди Глеба, а потому не увидела лица его, перекошенного свирепостью от услышанного.