Он толкнул ее в плечо в сторону номера. Она даже сначала не поняла, что происходит, ведь не знала, что Глеб способен так делать.
— Объяснись, — закрыл он за ними балкон.
— Дарина забрала тебя у меня, — хоть и со страхом в голосе, Мира все же решила изъясниться. — Она безобразная и некрасивая. Я ненавижу ее всем сердцем.
— Она святая по сравнению с тобой! Она мне буквально жизнь спасла, Дарина вытащила меня с того света! Да тебе до нее еще расти и расти! Дарина по-настоящему меня любит.
— А я не по-настоящему тебя люблю?
— Если бы ты знала, сколько она сделала для меня и то, какой сильной женщиной она является. Запомни раз и навсегда, — он схватил ее за плечи и затряс, — чтобы я больше слова дурного не слышал в сторону этой святой женщины, слышишь? Она воспитывает дочь и прекрасная мать, она помогает своей матери и способна быть хорошей женой, полностью может содержать быт и работать при том. А ты? Что можешь ты?
— Тебе что-то не нравится из того, что я делаю?
— Да ты по сравнению с ней неопытная девочка. Ты не хозяйка, не мать, ты о себе еле можешь позаботиться.
— Почему же ты тогда со мной возишься, если она во всем лучше меня?
— Дура, потому что я тебя люблю, а не ее. Я тебе кольцо подарил, а не ей.
Он прижал ее к себе.
— Ты глупая, наивная, неопытная, не умеешь ни готовить, ни трахаться. Думаешь вечно о какой-то там ерунде. Даже живешь в хостеле с тараканами, ты только и ждешь того, кто тебя из него вытащит. Тебе нужен не мужчина, а родитель, ты еще совсем юна, Мира. Как бы я хотел, чтобы ты стала умнее, старше, разумнее. Думаешь, мне не больно видеть, как мой любимый человек бьется о стену глупости? Думаешь, мне не больно знать, что ум твой занят переживаниями о всякой ерунде?
— Прости.
— Не надо плакать. Я ненавижу женские слезы. Я ненавижу, когда мне их показывают. Взрослей.
— Глеб, я боюсь, что не смогу так. Не смогу ни делить тебя с ней, ни видеться так редко.
— Окей, я ухожу. Пока, — он надел кофту.
— Стой, — Мира схватила его за рукав, но он оттолкнул ее так сильно, что она рухнула на пол, однако так отчаянно она хотела его, уходящего, остановить, что не почувствовала никакой боли. — Остановись, Глеб!
— Если тебе все это не нужно, но донимай меня этими разговорами.
— Прости, прости, я правда глупая.
Он уже распахнул дверь номера, уже сделал шаг из него, а Мира жалко, но крепко повиснув на шее Глеба, всхлипами и мольбами упрашивала его вернуться. Как же было стыдно, что могут услышать, оштрафовать, выгнать — она понятия не имела, что делают с такими, как они, постояльцами. Сожаление о сказанных словах застилало глаза и все, что она сейчас могла — это останавливать Глеба.
— Прости, я умоляю тебя, вернись. Я люблю тебя, Глеб, я не смогу без тебя. Вернись, прошу.
Он сорвал с себя ее руки и шел по коридору отеля, она цеплялась за него и упрашивала с надрывом в шепчущем голосе:
— Я больше никогда ничего не скажу о ней, Глеб. Я умоляю тебя, останься. Я не хочу без тебя.
Он отшвырнул ее и спускался по лестнице, она обежала его и преградила собой путь у очередного пролета.
— Я буду очень послушной. Я больше не сделаю того, что расстроит тебя. Перестану донимать просьбами встретиться, только не обрывай все.
Он притянул ее и позволил тихо поплакать с минуту в грудь, потом оторвал от себя ее голову и заглянул в глаза:
— Успокоилась?
— Да. Пожалуйста, пойдем в номер.
Он неохотно шел за ней, за руку ведущей его обратно. Мира безнадежно вогнала себя в западню. Она обязана была стать лучше Дарины, которая, по заверениям Глеба, преуспевала сразу во всем.
Мира ненавидела себя, изо всех сил ненавидела то жалкое существо, в кое обратилась. Ненавидела за то, что выглядела последним посмешищем, за то, как унижалась перед Глебом, за то, как стыдно бежала за ним по отелю, за то, что слезы текли по лицу вместе с косметикой, за то, что Дарина в миллион раз лучше. Наша героиня и так из кожи вон лезла, дабы только понравиться Глебу, она все делала, что только могла, но Дарина все равно была лучше. И это будило в Мире к себе страшную ненависть. Она ненавидела себя за то, что не может не дышать более пятидесяти секунд, она всегда считала, в этом не было никакого смысла, но это ей будто помогало. Но за то, что каждые пятьдесят секунд ей нужно было прерываться для вдоха, она ненавидела себя. И отныне во все встречи с Глебом Мира думала о Дарине, беспрерывно сравнивая себя с ней и гадая, как долго может не дышать та.