— Злата, да как ты это делаешь? Ты во второй раз заставила ее замолкнуть!
Пусть уже через пару минут девушки продолжили путь, а Мира вовсю говорила о здании аптеки, в подвалах которой по слухам проводили подпольные операции, в уме ее точно случился щелчок. До того ее душа была открыта прекрасному, так искренне она восхищалась жизнью, что, казалось, правда уродством могла Миру ранить, оскорбить, поломать. Но понимала ли она, что не готова к миру такому, какой он есть? Понимала ли, что игнорирует уродства? Понимала ли всю опасность свою? Знала ли она, что за гиперчувствительностью, в которой ей тоньше других открыт спектр цветов, запахов и вкусов, кроется абсолютная слепота к двуликой природе всего сущего? Знала ли она, как невосприимчива ко лжи? Знала ли, как легко оглушала ее лесть? Как незрячей делали широкие жесты?
Милые дамы, совершив ознакомительный променад, возвращались в «гостиницу», хоть стоял еще день. С дороги нужно было немного отдохнуть, ведь, прилетев в четыре утра, заселившись, они побросали вещи и последовали в город.
— Скажи, Мира, как тебя, такого опытного туриста, удалось провести фальшивыми фотками отеля? — Злата села на страшную металлическую койку, кою еще в первые минуты пребывания здесь чуть отодвинули от стены, дабы ни в коем случае во сне ненароком ее не коснуться. Ведь стена та, бледно-желтая, еще пару лет назад начала хорошенько осыпаться в местах трещин. В них, кстати, рискованно было заглядывать, в особенности ближе к вечеру, ибо дамы могли вдруг обнаружить, что в комнате их вовсе не трое.
— Веришь или нет, но меня впервые ТАК опрокидывают. Но зато мы живем в самом-самом центре!
И правда, поселились они у станции метро Чернышевская, можно даже сказать, напротив нее. Если пройти под аркой и немного попетлять по двору-колодцу, отыскать среди старых перекошенных дверей наиболее тяжелую, подняться по угрюмейших из парадных на самый верх, то вот здесь можно обнаружить во весь четвертый этаж расположившийся хостел. Был он лучше других уже тем, что в нем не мостилось двухэтажных коек с номерами на пятнадцать человек. Нет, такого безобразия там не творилось, его безобразие было несколько иным. Так, за входной дверью находилась «стойка регистрации», на деле, конечно, обыкновенный письменный стол, заправляющей за которым никогда застать не удавалось. Скверная, но работящая Хелес всегда где-то делала что-нибудь полезное. Давно немолодая женщина говорила почти без акцента, но громко и грубо. А еще она хромала на обе вогнутые ноги.
По левую сторону от «стола регистрации» насчитывалось совсем уж мало номеров, за ними хостел осекался проемом, завешанным шторкой, и что крылось за ней, дамы пока не знали. По другую сторону разместились номера приличные, их было очень немного, но резко от них повернув по узкому коридору направо, открывалась совсем иная часть хостела. Сразу за двумя душевыми, состояние их было лучше, чем можно представить, ютились общие туалеты и раковины, а после них следовала кухня, вот ее состояние смело оценивалось как плачевное. Маленькая, без места для готовки и приема пищи, только для помывки посуды, непосредственной жарки или варки на плите и с хлипким шкафом полным общей утвари. И, что странно, как бы на этой кухне ни убирала Хелес, всегда оставалось ощущение того, что тут грязно. От старости стен, пола и всей этой скромной обмелировки, да и от пугающего жужжания древнего холодильника. Затем во всю длину тесного малоосвещенного коридорчика до самого его конца теснилось с два десятка номеров. Двери всех их были белыми, крашенными, но крайне давно.
Номер девушек, с двустворчатым окном прямо напротив входа, казался квадратным, хоть таким и не являлся. Был у них там и довольно большой стол, с полочками над ним, имелся и платяной шкаф, плоский, для наших дам, естественно, маловатый. Почти впритык к этому шкафу стояла кровать, которую заняла Тая. За ее кроватью на стене висело зеркало без рамы, под ним тумба, касавшаяся койки Миры, что размещалась по левую сторону от окна, а по правую сторону было спальное место Златы.