Он так и не звонил, и Мира была в шоке. Прошел месяц с их разговора. Глеб не объявлялся, не писал, притом был «в сети». Она смотрела на кольцо на пальце и уже не знала, как быть и что думать. Если она поедет домой, пусть и под предлогом «за вещами», точно не вернется в Санкт-Петербург.
Наверное, она оставалась здесь потому, как ей искренне стало интересно, что на уме у Глеба и что он вообще намерен дальше делать? Что он понял? Что в его голове было тогда и что сейчас? С какими словами он снова ввалится в ее жизнь?
Она шла в пекарню и... все. Предыдущий раз оказался последним. Двери ее были открыты нараспашку, кирпичики подпирали их снизу, дабы рабочие, вносящие что-то и выносящие, беспрепятственно ходили туда-сюда. Мира думала, что, верно, ошиблась улицей. Но нет, улица была нужной. Тогда понадеялась, что забрела в бреду дальше, надо просто вернуться и любимая пекарня будет стоять на своем месте... но нет. Отныне и навеки нет более и не будет маленькой лавки на углу, где толстый пекарь с большими и тяжелыми от тахикардии вдохами рассказывал трогательные истории из жизни, своей и праотцов. У Миры задрожали брови, и стянуло скулы. Пекарь умер.
Больше она не придет в его лавку нисколько за хлебом, сколько за историями. За доброй улыбкой старого человека. А он ведь даже не знал Миру, ни ее возраста, ни имени, но до того был рад встречать ее, будто дочку. Бывает у старых людей такое свойство — на тех, кто моложе, может, втрое, смотреть до того ласковым взглядом, который все понимает, и быть так снисходительно добрыми к юношеским душам. Эти молодые люди, такие, как Мира, для них огоньки надежды. Надежды на то, что они кому-то в этом мире еще да нужны.
Наша героиня не поверила бы, не зайди она внутрь и не увидь своими глазами. Теперь пекарня, без прилавка, витрин и кассы, была куда просторнее. Рабочие закладывали новую проводку в штробы голых стен и уже вовсю смотрели на Миру, которая цокала каблуками о бетонный, свежесодранный пол. Она вызывала у трудящихся истинное недоумение.
— Девушка.
Она оборачивалась, озиралась, смотрела по углам — тут и там искала хоть что-нибудь, что несло бы в себе прежний облик пекарни.
Пустота покрывалась строительной пылью, летящей из-под штробореза в руках рабочего, стоявшего на стремянке. Ведра, бутылки с водой, шпателя, тряпки, провода и на том все.
— Девушка, ау, вы кого ищете?
Вышел к ней прораб, готовый затормошить ее, продолжи она молчать.
— Больше никого.
Она вышла из пекарни и подняла голову: над входом уже была вмонтирована вывеска, название популярной сети булочных, что ползла по всему городу. Вот так беспардонно влезая, она вытесняла и выдавливала вот такие мелкие частные лавочки.
Со смертью пекаря умерла и его лавка. Маленькая пекарня с белыми стенами и все тем же рецептом хлеба, что и сто лет назад. Это место несло историю, дух города, настоящую жизнь. А новая сетевая булочная безлика. Сотрудники ее говорят по протоколу, не смея отклониться от того, что велено им произносить, все слова их подлежат проверке. Вопросы их неискренние, спрашивая вас о чем-нибудь, сотрудники всего-навсего собирают нужную начальству информацию. Рассказать о себе и месте они не могут, их явно за это выговорят. Рецепты изделий никому из персонала неизвестны, сладкую выпечку получают готовой, кою, вынимая из морозильных камер, лишь суют в печи. А хлеб и булки пекут гигантские заводы, из того, что синтетически добыто в лаборатории. Все это суррогат, отродье корпораций, во всем этом нет жизни. В хлебе таком нет ни вкуса, ни запаха, ни истории, только смерть старого лавочника.
Вместе с такими крошечными пекарнями умирал и сам город. Медленно, по чуть-чуть. Казалось бы, отмерла всего одна клеточка. Но навсегда. Безвозвратно. И так, меняя шкуру, сантиметр за сантиметром, в городе оставалось меньше живого, меньше человеческого, он становился все более безликим и все менее волшебным. И вот такой едва заметной поступью глобализация пожирала в людях и в их быте все человеческое.
По-иному замолчали атланты. Мира стояла у их огромных стоп и ощущала всю свою ничтожность заново. По-новому. Мелкое жалкое существо, вышвырнутое в круговорот жизни и так нещадно в нем захлебнувшееся. И только она отдышится, как снова бросится в пучину. Может, в новый раз повезет. А может, сгинет, увязнув в волнах.
Будь она кариатидой, на плечи которой водрузили бы ее же печали, они бы размозжили нашу бедняжку.
Она получила образование и неплохо смыслила в той сфере, в коей обучилась. Умела и с нуля познать новое ремесло, влиться в коллектив и неплохо обосноваться в нем. У нее были хорошие подруги. Недурная внешность. Но зачем все это, если нет более в жизни самого для Миры главного и одновременно самого нелепого, без чего немыслимо для нее оказалось существовать — ужасной и огромной любви.