— Я не верю.
— Ты умоляла его остаться, цеплялась за его ноги и говорила все время «я не хочу без тебя».
Она знала, что могла сказать такое. Было очень на нее похоже. Трезвой она говорила эту фразу. Да и синяки на теле вмиг стали объяснимы.
— Зачем он это сделал со мной?
— Я не знаю. Я многие из его поступков не понимаю. Ты, кстати, сама как? После аборта восстановилась?
— Какого аборта?
— Ты же была беременна.
— С чего ты взял?
— Он сказал, что ты была у врача и что ты беременна.
Лихорадочный смех, тот, что никогда прежде и никогда после не сражал ее горла, рвался из груди.
— Так он, а-ха-ха-ха, он решил, — задыхалась она, — а-ха-ха-ха, что я беременна, потому пропал на полтора месяца?
— Да.
— Пха-ха-ха-ха-ха-ха!
— Может, тебе воды?
Яков принес ей граненый стакан холодной воды и ему показалось, что Мира даже не шелохнулось за эту минуту, что его не было. Волосы закрывали лицо, и вдыхала она очень редко, очень глубоко, но редко.
Он подал ей воду, и Мира, обхватив пальцами стекло, ударила о край стола полный стакан воды. Он разлетелся с шумом, и часть его осталась в ее ладони. Яков все понял мгновенно. Он отчаянно пытался отнять то, что сжимал кулак Миры, но в истерике она сдавливала стекло только сильнее. В этой немой борьбе за осколок все окропилось кровью. Моментально окрасилась пролитая вода, светло-желтые уродливые стены, белое ее платье, серая его футболка. Мире было очень смешно оттого, как Яков с выражением истинного ужаса на лице хотел забрать то, что надежно жал ее кулак, и чем сильнее парень старался выхватить кусок стекла, тем крепче она его сдавливала, и кровь заливала их обоих. Она посмеивалась, махав рукой, пока Яков со всего плеча не дал ее по щеке. Это затормозило Миру, и истерика остановилась. Пока она не опомнилась, он ударил ее по второй щеке и тут же отнял из истерзанной ладони осколок. Бесы оставили ее. Она могла бы схватить новых острых кусков стакана со стола или пола, но нет. Ее горе перетекло в иную фазу. Тихую.
Она чувствовала теперь лишь на четверть, лишь на четверть воспринимала окружающий мир.
Яков открыл дверь и орал на весь этаж имя Хелес. Доковыляв хромыми ногами, она повела Миру к раковинам. Наша героиня обернулась — по всему коридору тянулась полоса из капелек ее крови. Яков спешно их оттирал, нельзя было, чтобы постояльцы прознали о происшествии. Хелес была жесткой бабой, потому она сунула рваную ладошку прямо под струю воды и внесла мыло. До самого плеча руку обожгло болью, Мира пыталась оторвать ее подальше от крана, но Хелес дала нашей героине только дернуться. Заправляющая туго оборачивала ее кисть полотенцем, вмиг пропитавшимся красным.
— Купишь потом новое!
Появился у раковин Яков:
— Да ей в больницу надо!
— Веди!
Хелес, которой Мира ранее опасливо сторонилась, пусть и в грубой манере своей, жалела нашу бедняжку и попекалась о ней. Вот и Яков, совершенно чужой человек, упрашивал ждущих в очереди Мариинской больницы пропустить Миру раньше. Он говорил с парнем с разбитым носом и с мужчиной с гвоздем в ноге. Второй уступил.
В кабинете ее не спрашивали, как она получила травму, человеку в белом халате было профессионально все равно, но Мира ни за что бы не смогла рассказать, что случилось. Ей вдруг стало так стыдно. Опять. Работяга с пробитой ногой, что пропустил ее, верно, на стройке получил этот гроздь. Он, очевидно, страдает праведно, в отличии от нее, пустоголовой идиотки, что сама во всем виновата. А теперь она еще и отнимает драгоценное время врача, и тот бедный мужчина в коридоре должен из-за нее страдать лишние пятнадцать минут. Самоненависть давала ей возможность до того плотно стискивать зубы, что Мира даже почти не скулила, пока на ладонь накладывались швы после того, как врач убедился, что осколков там нет.
Впереди ее ждал курс антибиотиков, перевязки и запрет на любые манипуляций правой рукой.
Мира возненавидела жизнь за жестокость иронии: сильнее всех, не считая ладони, пострадала нижняя фаланга безымянного. В двух местах она была зашита так, что не согнуть пальца. Врач, накладывая очередной стежок, даже отшутился:
— В этом месяце замуж не выходи.
В общем ей было наложено семь швов. Повязка так стыдно быстро протопталась кровью, что Мира не понимала, как пойдет по улице. И тут же очнулась: у нее все платье в красных каплях. Она вышла в больничный коридор к Якову, и стыд опять жадно откусил от нее: и футболка, и джинсы его были окровавлены.