— Я отстираю все это и куплю тебе новую одежду, — подошла она к нему.
— Успокойся, пошли уже. Лучше Хелес купи чего-нибудь.
Мира перед супермаркетом дала Якову свою карточку, и он через пять минут вышел с тортом, что нес теперь в хостел за веревочки сверху и придерживая под дно. Врач сказал Мире, что около двух часов продлится эффект вколотого обезболивающее, но они даже не свернули на нужную улицу, как анестезия сошла на нет. Яков передал Хелес торт, Мира, рвущаяся от боли в руке, бледнела и не могла ничего объяснить сейчас заправляющей, кроме «я все возмещу и скоро съеду, простите за все».
Она закрылась у себя номере. Даже без включенного света было видно, что Хелес опять все убрала, смела осколки, вытерла со стола и пола кровь и вымыла стены. Будто и не было здесь ничего. Так и съедет отсюда Мира, будто ничего здесь и не было. Будто не в этой маленькой комнате они с Глебом любили друг друга, где омерзительно скрипела кровать, но не настолько, чтобы не предаваться друг другу. Будто не в этой комнате обменивались они клятвами, что для одного были еще проще, чем шутка, легче, чем воздух, мимолетнее, чем мысль. А для другого стали смыслом жизни, материей существования, мечтой и целью во имя которых были принесены жертвы. Мира распрощалась с комнатой в родительском доме, стала неискренней с подругами, изменила любви к Санкт-Петербургу и оставила прогулки по нему, очернила себя статусом любовницы, позволяла делать так, как ей больно и допустила то, что Глеб заразил ее. От Дарины, от тех двух потаскух из туалета клуба и невесть от кого еще. Это белое нежное существо не должно было никогда увидеть тех безобразных лиц женщин, коих подвернувшихся в удобный момент, сношал ее любимый.
Она не знала законов мира, в который Глеб утянул ее, а потому без конца обретала проблем. Там, откуда Мира, не имелось места брошенным таблеткам, брани и драк на полу кухни, там не ползали по стенам тараканы, там не поили алкоголем из пластмассовой тары. В ее мире всегда было очень чисто, очень размеренно, вежливо и аккуратно. Там ей подавали руку, когда она выходила из машины, много дарили цветов, рубашки ее бывшего молодого человека всегда были идеально отутюжены, а салон автомобиля неизменно завидно чистым, но даже так у ее парня никогда не возникало мысли предложить ей заняться этим в креслах, в коих они сидели в уличной одежде.
Но чего же не хватало Мире в том изыске и правильности того, что было у нее в предыдущих отношениях? Должно быть, сумасшедшей любви и страсти. Глеб ведь, смотря прямо в глаза, с пылу, с ходу дал ей таких клятв, таких обещаний, таких наречений, что у нее мозги сплавились. Не брось она того своего парня, не скучай она в нормальности, выжди она пару лет, и он сделал бы ее женой. И тоже дал бы и клятв, и признаний, и статус самой любимой. Но Мира думала, что настоящая любовь разверзается громом, что лететь должны молнии и искры, вот тогда любовь истинная, как в книгах.
Но сейчас ей было отчетливо ясно, что любовь — это нечто, что подобно росточку взращивают двое, укореняя и питая, бережно и долго. Легко загубить, легко не дать прорасти, но если получится, если дать окрепнуть и расцвесть, то непременно возрадуют цветы и плоды.
Гроза же никогда не длится долго. Она накрывает и всепоглощает, громко и ярко, но минует безумная ночь со вспышками и грохотом, как утром не останется и следов буйства неба. И все ведь до единого знают, что от грозы нужно прятаться и держаться подальше, сокрывать от нее свое тело, дабы не пострадать. Не ослепнуть от молний, не оглохнуть от грома и, в конце концов, не остаться разраженным и убитым током.
Нормальные люди от грозы прячутся.
Их с Глебом любовь изначально была неправильной, изначально не имела она шансов. Когда с глаз сошла пелена, Мира должна была стать свободной. Но вместо этого она чувствовала себя брошенной. А в брошенности нет никакой свободы. Наоборот, сердце ее вовсю ревело болью, тоской, сожалениями и сокрушениями по одному человеку, от которого она ни черта не была свободна.
Драма ее была в том, что она все отчетливее понимала: она любила человека, которого никогда существовало. Того Глеба, что создавал он сам для нее, никогда не было в действительности, он им ни минуты не являлся. Биография его родителей, весомость его подвигов, его работа — все это чушь. И главная чушь среди всего — их неземная любовь и будущность. А Мира ведь на заклание готова была отдать половину себя.
Незримо руки ее были закованы, рот завязан, голова окутана, а движения сдержаны, какая же тут могла быть свобода? Тут, скорее, свободное падение, и подтолкнул ее любимый человек. И, падая, билась она каждый раз, вспоминая его имя.