Мира бесконечно анализировала все до единой их встречи. Яков верно подметил, она словно стала одержимой. Ей дьявольски хотелось разобраться, что вообще произошло. Мира теперь отчетливо понимала, что, выложив фотографию со Златой, на которой наша героиня была вполне себе жизнерадостной и никак не изменившейся, она дала понять Глебу, что не беременна. А потому он как ни в чем не бывало спокойно объявился вновь. И это било по ней больнее всего: он буквально исчез, когда решил, что она беременна. И главное, он сам так решил, видимо, так сильно того боялся. И Глеб ведь даже не поинтересовался, как она и что будет делать. Он был рад объявиться постфактум. Все его слова и обещания, все его попытки играть благородного человека обратились в ничто. И Глеб бы ни за что не спросил Миру, сделала она аборт или и вовсе не была беременна. Ему бы просто не хватило духу. И да, он был очень рад, что обошлось в этом вопросе без его участия.
Мира была готова порвать с ним. Но хотела сделать это лично. Когда в очередной раз он позвонил, спрашивая, как у «любимой» дела, она очень отстраненно назвала дату, время и место. Сказала, что прежде, чем уехать из Петербурга, хочет поговорить. Он, конечно, не ожидал такой резкой смены ее поведения и заявил, что приехать не сможет. Мира лишь холодно повторила время и место, а потом бросила трубку.
Глава XVIII. Кубики льда
Глава XVIII. Кубики льда
Быстро идущая эта дама впереди была до того невысокой, что со спины походила на ребенка. Но было ей лет тридцать пять, и к этим годам она уже по манере ведения диалога точно могла понять: Мира мнется и просит показать все новый и новый номер не просто так. Она точно какой-нибудь снимет. Но до того гостья подавлена, до того сухо и сдержанно реагирует, что не поймешь: нужно показывать номера дороже или дешевле?
И вот, оторвав карточку от пикнувшего замка, работница отеля провела нашу героиню в очередной номер.
Мира еще из коридора поняла: да, это точно то, что нужно. Он идеален. Темно-темно синие обои. В первой половине комнаты стеклянный овальный стол, диван на ножках, тоже темно-синий. По левую стену длинная тумба, в ней холодник и сейф. Выше висит телевизор. В дальней части номера — кровать с такой же точно по фактуре и цвету обивкой, что и диван.
— Оно, — Мира сделала только два шага внутри.
— Тогда пойдемте завершим оформление документов?
— Да, конечно.
Подписав бумажки и вернувшись обратно в номер, она позвонила:
— У вас есть виски? Мне много льда, виски, самую приличную сладкую газировку и все подать сейчас.
Она пила в одиночку во второй раз в жизни. И как же хорошо заходило. Напиваться Мира точно не собиралась, но налив себе дважды, она поняла, что этого в ее состоянии еще очень мало, чтобы хоть немного ослабить мозг.
Мира нервничала и старательно глушила всю свою гиперчувствительность. Не хотелось смотреть, как красиво за окном. Тому последнему разговору, что им предстоял, явно не располагало любование пейзажем за окном. Мира не хотела вообще знать, до чего красиво и симметрично зажжены над аллеей с тонкими-тонкими молодыми деревьями золотые огни высоких фонарей с круглыми плафонами. Не хотела думать о том, до чего же приятен коже сатин устланного постельного белья. Не хотела ощущать, как здесь приятно пахнет, и до чего вкусно лишь вдыхать аромат шоколадной конфеты, чувствовавшийся даже через шелестящую обертку. Так Мира и выпила дважды, лишь слушая аромат одной из конфет, что комплиментом были занесены вместе с алкоголем. Она должна покончить с Глебом. Если он вообще явится. А если нет, она поклялась себе съесть все конфеты до единой.
Отель был шикарным. Звуков из соседних номеров вообще не доносилось. Не слышно было, впрочем, и шагов, ни из коридора, ни сверху. В любом другом случае это, безусловно плюс, но не в том, когда каждый нерв оголен и с каждой новой секундой все сложнее с тем совладать.
С Глебом они более не общались с того дня, как она сообщила ему день и место. Ему нужно было только назвать на ресепшене имя Миры, чтобы дозволили подняться в ее номер. Все это при раскладе, если Глеб, конечно же, явится.
Полтора часа она просидела на этом диване. То, разувшись, взбиралась с ногами, то снова спускала их, и упираясь локтями в колени, истошно давила пальцами на виски, только чтобы хоть немного утихомирить тот звон, что гудел от распиравших голову мыслей. Она решилась позвонить ему и... «недоступен».
Ей становилось душно, когда вновь и вновь она осознавала свою жалкость. Мира расстегивала пуговицы блузы, но лучше не становилось, только наоборот. Она — женщина, кою провозгласили любовью всей жизни, нарекли невестой, а после разжаловали до любовницы, которую в итоге не удосужились даже по-человечески бросить.