Она ведь заслуживала, чтобы ей прямо сказали, что больше она не нужна. Пусть и по телефону. Но каждый раз поднимая трубку и ожидая тех самых завершающих их роман слов от Глеба, он говорил Мире, что любит и скучает, но приехать не может. И их роман длился дальше. И протяженность его была из ее сухожилий, вен и нервов. Будто с каждым таким звонком Глеб запускал палец ей под кожу и вынимал из нее вену… и тянул, тянул, тянул, а потом рвал. Сначала просто свербело, а потом раздирало от боли. А после Глеб целовал это место на ее коже и как будто ничего не было. И пальцами он вынимал вену уже из другого участка ее тела, того, коим Мира еще не знала, как ощущается боль.
Ее лихорадило от сгустка ядовитых чувств, и она, сидя одна в синем номере, хотела то расхохотаться, то разреветься, но ни то, ни другое не выходило. Совсем. Она только делала огромный вдох и все.
Этот роман нужно было прерывать, но призраки ее надежд и грез все всплывали. Мира слишком живо представляла их будущее, она всю себя поставила на карту в этой игре, что теперь ей вообще не хотелось идти назад. Она еще будто бы надеялась, что кошмар окончится, и они смогут жить, как в те первые недели, когда она отказалась от рейса в свой город. Да, именно воспоминания о том, как было несравненно хорошо в начале и толкали ее продолжать. Она мечтала вернуть все, как тогда.
Мира то клала, то убирала левую руку с бутылки виски, стекло уже даже нагрелось под ее пальцами. Было и паршиво, что хотелось напиться, и слишком уютно в этом номере, чтобы так пусто провести в нем вечер.
Она взяла пульт от кондиционера и… какой дебил мог придумать обозначения вообще без слов в виде одних только картинок? Черт пойми что нарисовано. Мира по очереди нажимала на кнопки, и становилось либо очень уж холодно, либо снова душно. Все-таки еще выпив, и соображая малость хуже, злющая из-за всего Мира была без сил вникать в дебильный пульт. Она позвонила на ресепшен, и ей пообещались отправить человечка.
Изнывая, что нет возможности нормально дышать, (да, по большей степени оттого, что она нервничала), Мира прошла к двери на балкон, отодвинула до самого пола спускавшийся тюль и отворила ее. И сразу стало лучше, как только ночной холодный воздух коснулся кожи. На балконе должно быть еще приятнее, еще прохладнее. Она подумывала выйти прямо босиком, но не стала.
Мира хотела звонить на ресепшен и уже ругаться, потому как то духота, то холод по ее ходившим ходуном нервам делали ее донельзя нестабильной, как наконец-то в дверь постучали.
— Ты?
Она, собиравшаяся уже высказывать недовольство работнику отеля, замерла, увидев Глеба.
— Думала, не приеду и позвала кого-то еще? Я бы тебе ноги сломал, увидь я здесь тебя с другим, — сказал он с широкой улыбой и подхватил ее на руки.
Он занес Миру в номер и положил на диван, а сам сел рядом. Но она злилась, она не была в восторге от его появления. Скорее, Мира пребывала в бешенстве оттого, как невозмутимо и с легкой улыбочкой он на нее смотрел, как смело касался и снова намеревался брать все, что у нее есть. Но она не хотела этого больше. Вернее хотела, но, чтобы никогда не существовало Дарины, тех потаскух из клуба и каждого слова его лжи. Она все это ненавидела. Ненавидела как никого и ничто за всю жизнь ранее.
Мира ни секунды не собиралась лежать и села, отодвинувшись на самый край дивана. Подтянула по стеклянному столу к себе стакан, плеснула виски и стрельнула на Глеба глазами, совсем не мило:
— Будешь?
— Четверть стакана налей мне.
Ее до ярости обжег его хозяйски тон. Наверное, Глеба она тоже ненавидела. Как сильно любила, так же сильно и ненавидела, и пока еще одновременно.
Мира прошла к длинной тумбе, наклонилась и вынула из верхнего отсека холодильника лед. Поставила ведерко с ним на стол. Глеб стал пересыпать лопаточкой лед, чтобы кубики отделились друг от друга. Мира сорвала все с той же тумбы чистый прозрачный стакан с широким круглым дном и громко поставила перед Глебом, попивая свой напиток, она села на край дивана и откинулась на спинку, закинула босую ногу на другую и все потягивала виски. Как же ее бесило, что так ей от волнения и злости стянуло все мышцы в горле, что сказать ни слова без усилий было нельзя. Глеб не привык ее видеть такой холодной. Он насыпал лед в стакан, поднялся убрать ведерко в морозилку, однако уже знал, когда оно ему понадобится снова. Он даже ухмыльнулся. И эта его задумка дала ему терпения быть послушным к капризной сегодня мадам.