Надя. Очень красивая. Очень молодая. Двадцати на тех фото ей еще явно нет. Худенькая и такая улыбчивая. Ее оставленная страница — хронология их с Глебом отношений. Столько там совместных фотографий, поцелуев, цветов, прогулок. Какие же эти двое счастливые на фото, оба. И Глеб, как и было тогда нормальным, всю стену исписал ей признаниями и комплиментами. Да-да, все с теми же идиотскими ошибками и смайликами из двоеточия и звездочек. А слова он писал Наде ровно те же, что и Мире. Что она самая красивая, самая невероятная, что не встретить еще одну такую, даже женой ее кое-где величал.
Интересно, а если они уже не вместе, как Надя смогла пережить расставание с Глебом? Просто забыла и пошла дальше? Может, и вовсе уже замуж за кого-нибудь вышла, четыре года все-таки прошло. Мире не давала Надя покоя. Такая трогательная страница, усыпанная их фотографиями и текстами с обоюдными нежностями. Мира вбивала раз за разом в поиск имя и фамилию Нади, но не находила ее новой страницы. Наверное, и правда она уже давно вышла замуж, вот и фамилия теперь другая. Мира открывала список ее друзей и отчаянно хотела найти у кого-нибудь ее новый профиль. Только для того, чтобы убедиться, что жить заново после Глеба возможно, возможно просто взять и забыть его. Жить, работать, учиться и снова кого-то любить. Мира искала, искала, искала. И смогла докопаться до случившегося. Пост четырехлетней давности на стене у одной из женщин, что была в друзьях у Нади.
«Ты не умерла, нет. Ты смотришь на всех нас с облаков и ждешь нас. Я знаю это, милая. Наденька, каждый день я чувствую, что ты рядом. Я очень по тебе скучаю и ни одну минуту своей жизни я не буду верить, что ты умерла, ведь знаю, что ты всегда со мной, моя девочка».
И фотография Нади.
Глава XIX. Навсегда прощай
Глава XIX. Навсегда прощай
В два часа дня самолет навсегда заберет ее из этого города. Поднявшись в небо, она в последний раз взглянет на Санкт-Петербург и более никогда сюда не вернется. Все, чтобы только не повстречать Глеба. Да и она ведь больше не сможет ходить по этим улицам и не думать о случившемся здесь.
И в это последнее утро оставались у нее еще незавершенные дела. Маленькие, но важные, рассказать о свершении которых никому нельзя, ибо никто не поймет. Нужно было все успеть за оставшиеся несколько часов.
До чего же хорошо на площади у Исаакиевского собора самым ранним утром. Однако тяжелая это для мозга и сердца задача: запоминать навсегда. Золоченый купол величественно вонзался в поминутно менее розовое небо, гранит темно-красных незыблемых колонн поблескивал в рассветных лучах, в них же переливался мрамор светло-серых стен, а все это вместе несло красоту миру, всем на нее воззревшим. И тем, кто понимал ее так тонко, как умела Мира, и тем, кто просто смотрел и с ходу влюблялся.
Она поднялась с лавочки, чей цвет всегда был чуть темнее белого, и отправилась в расположившееся в стенах злополучной гостиницы заведение. Мире же было уже яснее, что, возможно, чувствовал любимый поэт. И сейчас она ведь пребывала в свергнувшем нормальность отчаянии.
Как она и думала, заняв столик у окна в ресторане, распоследнее, чего ей хотелось, так это есть. Однако, иногда нужно просто сделать себе физически чуть хуже, дабы ослабить боль, свербящую в мозгах. Мира заказала очень крепкий кофе без сахара. Ей подали его в чудной чашке на великоватом для нее блюдце.
Мира поднесла белый фарфор к губам, для начала только чтобы вдохнуть аромат идеально обжаренных зерен, она уже хорошо разбиралась в этом, и сделала несмелый пробный глоток. Да, как и было задумано, горько ужасно. Язык онемевал и даже мышцы шеи напрягались от терпкости, но ровно того Мира и хотела. А вот теперь она осмелилась повернуть голову и посмотреть на Исаакиевский собой. Сейчас перед ее глазами был ровно тот же вид, что и перед Есениным в ту декабрьскую ночь. Да, он покончил с собой в номере отеля. Интересно, спонтанно, в порыве вскипевшей боли или он все-таки долго и выверенно к тому шел? Интересно, страдал он от несчастной любви или… Она наверняка знала, что нет. У мужчин всегда более глобальные причины оставить этот мир. Как будто любовь для них это что-то второстепенное. А вот Мира была из тех несчастных женщин, любовь для которых равнозначна смыслу жизни.
Да, не отбери тогда Яков осколка и не приведи ее в чувство, близкие наверняка бы тоже задавались схожими вопросами, что оставались у нее к Есенину. Пусть и случилось бы все не в номере отеля, а в месте куда более непрезентабельном, всего лишь в хостеле.