— Ты придумала всякого, чтобы не так обидно было уезжать, да?
— Скажи только одно, Глеб, что случилось с Надей?
— Кто это?
Она готова была слушать его оправдания, его новую блистательно сыгранную ложь, готова была узреть его гнев и услышать оскорблений или угроз, но вместо всего этого Глеб так тупо и прямо на нее посмотрел и спросил: «кто это?»
Не отними тогда Яков у нее осколка, и спроси кто-нибудь у Глеба «как там Мира?», он бы с такой же прямотой и невозмутимостью спросил бы в ответ «кто это?»
— Она жива?
— Я понятия не имею, о ком ты, — он малость свел, едва нахмурив брови, и скрестил руки.
— Я видела ваши фотографии. Вся ее страница — хронология ваших отношений.
— Знать не знаю, о ком ты говоришь, — он подался чуть вперед к Мире, чтобы сказать тише. Он сжал зубы, и пальцы его стиснули подлокотники. — Прилетишь, позвони мне.
— Нет.
— Сама же скучать начнешь и первая позвонишь.
— Нет.
Он рассмеялся и чуть хлопнул себя ладонью по щеке со щетиной.
— Я, по-твоему, ехал сюда, чтобы ты мне в лицо сказала, что больше не позвонишь?
Она терялась и не знала, что ему отвечать. Ей хотелось, чтобы он нравственно страдал, вот только ум ее не был заточен под ругань, и ей не давались никакие такие разборки с пристрастиями.
Одна его рука притянула ее за ребра, другая от щеки скользнула к уху. Как и в самый первый раз, он целовал ее, ничуть не спросив. Она знала, что это в самый что ни на есть последний раз. Так они прощались, целуясь перед расставанием, будто не было между ними самых красивых и самых пустых клятв, предательства и миллиона вопросов. Они целовались будто ничего этого не было, как и в тот самый первый их раз.
Глеб оторвал от нее губы и ушел. Он не обернулся, она не сводила с него глаз.
Ниточка их вилась столько, сколько могла.
Интересно, не выброси она первым делом сим-карты, позвонил бы он или написал бы ей? Кто знает. Но более ему было ее не найти, как, впрочем, ему и не за чем было ее искать. Мира даже не сомневалась, сделай она как он предложил, вернись она на Новый год, они бы трахались всю ту неделю, что провела бы она в Санкт-Петербурге. Глеб бы отдохнул от Дарины и рассказывал бы о новых подвигах, кои было не проверить. Но Мира слишком сильно его полюбила, слишком сильно, чтобы видеть каким ничтожеством он являлся на самом деле. Ей больно было ловить глазами все больше новых подтверждений: эта его, пусть и идущая ему, но все же старая одежда, ни гроша в кармане, вечный перегар, въевшийся в кожу запах табака и дебильные эти ошибки в сообщениях. Он был никем, он был абсолютное ничто. Глеб был еще более пустым, чем все те женщины, что, сбираясь вокруг него, слушали в оба уха о себе лесть и очаровывались щедрыми комплиментами.
Судьба столкнула Миру с самым настоящим преступником. Вот только таких не садят в тюрьму, потому как жертвы его сами выбрали быть таковыми. Мира не считала за человека Дарину. Она была бешеной самкой, готовой придушить других, истребить всех, дабы только расчистить дорогу к Глебу. Она явно была не здорова. Эта женщина пугала своим помешательством. Мира была уверена, застань Дарина их с Глебом в постели, та, если бы и не убила нашу героиню, сильно покалечила бы во всяком случае уж точно.
Мира не понимала одного: почему она не возненавидела Глеба? Совсем. Всем сердцем хотела его ненавидеть, но истинно ее чувства в сухом остатке были другими.
Будто они сели играть в шахматы. И, как казалось нашей героине, партия их выдалась равной, Мире думалось, будто по силам ей играть с Глебом. Но за несколько последних ходов он порубил все ее фигуры. Легко, манерно и выверенно. Он не поддавался, не блефовал, он просто методично делал то, что задумывал с самого начала — нещадно рубил ее фигуры, давая ей думать почти до конца игры, что они достойные противники.
Вот это она к нему и чувствовала: словно он всухую уделал ее в шахматах. Да так, что кроме уважения к Глебу, как к игроку, у нее ничего не было. В самом деле, мы ведь не исходим ненавистью к тому, кто победил нас в игре, в схватке, в бою? К тому, кто оказался ловчее, умнее и опытнее? Вот так и Мира, чувствуя себя маленькой, легко обыгранной девочкой, клонила голову, отступая.
И тут, прямо в кресле самолета, она ударом молнии вспомнила: «Знаешь, почему игра в дурака так называется?» Точно. А так ведь все и было. «Сыграем?», спросил он, тасуя колоду. Он ведь спросил, прежде чем начать. «Я неплохо играю» — ответила Мира. «Вот и проверим» — улыбнулся ей Глеб.
Он швырял на стол карты невпопад, смотря на лица тех, кто даже сообразить не мог, почему оставался раз за разом ни с чем. С истинным удовольствием он наблюдал за теми, кто вынужден был класть лучших козырей и все равно выбывать из игры. Как легко они проигрывали, как легко побеждал Глеб. Как это было глупо. И правда, игра для определения самого настоящего дурака.