У бедной милой Нади не оказалось таких опор. Бедной девушке просто некому было помочь, некому узреть ее боль, а рассказать семье она не могла, было стыдно. Надя осталась в этой любви одна, она ее и погубила.
Мира глянула на левую створку трельяжа, на Лизу, на путь которой тоже легко можно было ступить в недалеком будущем. Рано или поздно Мира родила бы ему ребенка. И тем самым привязала бы Глеба навсегда к себе. Нет, не нежными отцовскими чувствами, а гордыней и собственничеством. Его тщеславие вынуждало бы объявляться иногда и изредка приглядывать за ребенком и женщиной, его родившей. Ребенок и его мать стали бы неотъемлемой собственностью Глеба, пусть он им бы ничего и не дал.
И самый уродливый путь был в отражении третьей створки, той, где Дарина. Мира могла бы полностью вверить себя в трясущиеся руки одержимости. Всеми правдами и неправдами вытеснять прочих женщин. Как коршун проверять каждое входящее Глебу сообщение, отслеживать, кому он ставит лайки, ночами тайно забирать телефон и искать в нем доказательства неверности. И наверняка сойти вот так с ума, обратив свою жизнь в бесконечное ожидание ножа, что Глеб обязательно вонзит со спины. Сколько ты ему добра ни сделай, чем ни пожертвуй, сколько детей ни роди, он просто такой человек. Он в самом деле тот, для кого нет ничего святого.
Мира отступила на шаг назад от помутневшего трельяжа. И снова во всех створках было ее собственное отражение. Ей очень повезло. Она вырвалась из ужасных лап сладкоголосого монстра. И теперь она сможет пойти по собственному пути.
Кладбище было очень старым. И все еще действующим. Что редкость, за ним тщательно следили. Чем старее не заброшенное кладбище, тем оно… красивее? Уютнее? А кладбищу вообще можно делать комплименты? Кладбище вообще может быть хорошим?
Деревья, коим даже сорок лет, уже так высоки и широки, что в ветвях их поют птицы. Дикие птицы, каких никогда не свидеть в городе. Впрочем, как не свидеть и здесь, но зато можно услышать. Как же старательно они поют на кладбище, на раскидистых деревьях, что старым парком покрывают тенями надгробия, некоторые из них все же поросли зеленым мхом. Редко где утопли плиты в земле. А упавшие кресты заброшенных могил возложены кем-то, кто шел мимо, рядом на плиты. Стираются с древних надгробий надписи. Не разобрать ни имен, ни фамилий, разве что видна еще с десять лет будет дата, две даты. А потом и их станет не разобрать. Весь мир покроется кладбищем безвестных могил, если мы так продолжим.
Марина не оборачивалась. И шла быстро, нужно было поспевать. В кроссовки набивалась земля.
Сойдя с центральной дороги, они повернули на узкую тропу и все шли, а потом стали идти между могил. Мира всматривалась в имена, но того самого пока не было. Как Марина вдруг остановилась в шаге от одной из оградок.
Надежда Павловна
1992-2010
Их глаза встретились. Глаза милой Нади и глаза все понимающей Миры. Наверное, не было человека, который понимал бы Надю лучше, чем Мира.
Младше на два месяца и старше на вечность.
Больше не было у Миры вопросов к мертвым. Ни одного. Она знала все, что у Нади и Глеба могло быть, и как оно могло оборваться. Мира вряд ли должна была разъяснить что-нибудь об отношениях этих двоих близким Нади. За четыре года они вряд ли свыклись, но, скорее всего, уже научились со случившимся жить. А срывать корку с горя и вливать в открывшуюся рану какую-то новую истину не несло смысла. Никакого.
Надя была очень красивой. Очень. Ее лицо было взрослым для восемнадцати лет. Серьезное, но мягкое и доброе. Кажется, портреты на других надгробиях не так выразительны и не льют столько света.