Марина замерла. Плечи ее вжались в тело, и она тоже прямо опечаленно смотрела в глаза Нади. Будто с обидой. С укором. Наверное, так и смотрят на самоубийц близкие.
Мира никогда не узнает, как именно ушла из жизни Надя. Да это и, в общем-то, не имеет значения. Но смотря на этот лик с благородно обозначенными скулами и тонкими губами с отчетливо прорисованными бугорками, неосознанно хотелось, чтобы ее портрет не портился временем. Никогда. Чтобы годы не стерли это светлое лицо. Мира пообещала себе иногда прилетать в Рязань и приглядывать за этой могилой.
Говорят, нет ничего пронзительнее крика матери, когда тело ее ребенка опускают в землю. Говорят, доносился он до окраины этого тихого городка и надолго остался в головах услышавших.
Мире очень хотелось что-нибудь сделать для Нади. Пусть нерационально, но это то, к чему рвалась ее душа и тут же осекалась непроходимой разделяющей границей — смертью. Мира все еще смотрела в глаза и мысленно говорила Наде: «Как мне жаль. И как же я тебя понимаю». И это было правдой. Она понимала всю ее боль, каждую ее слезу, каждую ее мысль от и до. Больше у Миры не было вопросов к мертвым никогда.
Как и не будет никогда более любви к каменным лицам. У надгробия самоубийцы, как и положено, не было креста. Однако каменный ангел на плите сложил на век ладошки и тихо молился. Был он печален, был он млад и невинен, и знал только то, как молиться о почившей Наде.
— Ее в белом хоронили, — с очень сдерживаемым всхлипом отяжелевшим голосом сказала Марина.
Для Нади Глеб был первой любовью. И она проиграла ему в нее свою жизнь.
Больше Марина ничего не говорила. Мира, когда приведшая ее сюда женщина уже обратила путь вспять, вынула из сумки дорогой сердцу том Есенина и оставила его на плите. Спеша теперь за Мариной, Мира оборачивалась и навсегда запоминала дорогу сюда, ибо более тревожить кого-нибудь из семьи Нади было недопустимым. Она отчаянно изо всех сил впечатывала в голову фамилии, имена, деревья, выделяющиеся памятники, по которым станет искать нужную могилку. С кладбищем так всегда, кажется, что наверняка ты запомнил дорогу, а уже через год с трудом ищешь снова. Бродишь среди могил, мимо некоторых проходишь раз по пять, и кажется тебе, что точно уже не найдешь нужную. Цепляются за одежду травы, в обувь еще сильнее набивается земля, а ты все ищешь и ищешь. А потом, обнаружив, опять стараешься выбрать визуальные ориентиры. Дорогу до могилки Нади нужно было точно раз и навсегда запомнить.
А когда они ехали с кладбища, в голове Миры неуемно всплывали заученные наизусть строчки Есенина из «Ты меня не любишь, не жалеешь».
«Этот пыл не называй судьбою,
Легкодумна вспыльчивая связь, —
Как случайно встретился с тобою,
Улыбнусь, спокойно разойдясь.
Да и ты пойдешь своей дорогой
Распылять безрадостные дни,
Только нецелованных не трогай,
Только негоревших не мани».
Глеб не был на могиле Нади ни разу. Он искренне не считал себя виноватым или причастным к произошедшему. Он был человеком слишком мелким, чтобы признать факт случившегося. А душа его была слишком жалкой, чтобы раскаяться.
Еще много лет Мира не открыла стихотворений Сергея Александровича. Чересчур было страшно вновь коснуться тех воспоминаний и напороться на давно оставленные чувства. Но как-то однажды, в пылу бурной дискуссии, она вставила свои пять копеек:
«Не страшно, когда кровь рифмуется с любовь. Куда страшнее, когда кровь и любовь не отделяются друг от друга, когда одно является следствием другого, когда они становятся синонимами. А когда всего лишь рифмуются, не так уж и страшно».
А если вдруг когда-нибудь кто-нибудь попросил бы нашу героиню описать их роман одним предложением, она бы сделала это так:
«Глеб схватил Миру за руку и потянул за собой бежать по лестнице выше и выше, а взобравшись, он развернулся и толкнул ее в грудь, и она упала спиной на ступени, полетев вниз».
Мира почти сразу перекрасила волосы после разрыва и легко избавилась от всех платьев, что видел Глеб. Сердце ее теперь, что отравилось любовью, должно было еще долго находиться в покое.
Наша героиня, как и задумывала, стала приезжать на могилу Нади, чтобы поддерживать там порядок. Чтобы снова смотреть на светлый умный портрет юной девушки на надгробии. Чтобы стирать с него пыль и дергать траву вокруг, подкрашивать оградку и возлагать цветы. Как и взглянуть на лик ангела, что сложил детские ручки вместе. Но каменными ликами Мира никогда более не сможет восхититься, ибо слишком больно после того, как однажды она узрела ангельскую молитву у надгробия милой Нади.
Все эти годы Мира все сильнее радовалась за Лизу, сумевшую отпустить Глеба и повстречать другого мужчину. Не исходила наша героиня более ненавистью к Дарине, да и Глеба она не возненавидела. Это так странно, но о Глебе она вообще особо больше не думала. Удивительно, размышления о его женщинах были ей куда занимательнее, как и волнения об их судьбах.