В общем, я пошел не домой, а в парк. Сел на скамью и прочитал статью, апотом бросил газету в урну. Бросил с неохотой, но, с другой стороны, еслимне кажется, что мистер Шарптон приставил ко мне человека, которыйпросматривает все, что я выбрасываю, получается, что я давно уже ку-ку.
Сомнений в том, что шестидесятидвухлетний Эндрю Нефф, обозреватель"Пост" с 1970 года, покончил с собой, не было. Он выпил пригоршню таблеток,которых вполне хватило бы, чтобы отправить его в мир иной, лег в ванну,надел на голову пластиковый мешок, а напоследок перерезал себе вены. И приэтом обходил психоаналитиков за милю.
Предсмертной записки он не оставил, вскрытие не показало признаковсмертельного заболевания. Коллеги отвергли идею болезни Альцгеймера илираннего старческого маразма. «Я не знаю другого столь умного человека, и оноставался таким до последнего дня, – заявил корреспонденту некий Пит Хэмилл.– Если б он играл в „Риск“, то постоянно выходил бы победителем. Я понятияне имею, почему Энди это сделал». Потом Хэмилл упомянул о том, что Неффнаотрез отказывался «участвовать» в компьютерной революции. Не признавал нимодемов, ни компьютеров, ни программ для проверки орфографии. Дома не держалдаже проигрывателя для дисков. По словам Хэмилла, Нефф утверждал, чтокомпакт-диски – творение дьявола. Музыку он любил, но только на виниле.
Этот Хэмилл и еще несколько человек подчеркивали, что Нефф всегдапребывал в неизменно хорошем настроении, вплоть до того дня, когда он сдалпоследнюю колонку, пошел домой, выпил стакан вина и наложил на себя руки.Обозреватель светской хроники «Пост», Лиз Смит, сказала, что перед уходомНефф посидел с ней в кафетерии, они съели по куску яблочного пирога, ейпоказалось, что Нефф немного рассеян, но в остальном такой же, как всегда.
Естественно, рассеян. Будешь рассеянным, получив мое особое письмо совсеми этими кружочками, треугольниками, завитушками, кривульками и еще Богзнает чем.
Колонка Неффа, далее сообщалось в статье, отличалась от остальныхматериалов «Пост», газеты в высшей степени консервативной. Я не говорю, чтоони призывали сажать на электрический стул людей, которые три года получалипособие по безработице и по-прежнему не могли найти работу, но наверняканамекали, что и такая точка зрения имеет право на существование. Полагаю,Нефф был тамошним либералом. Колонка его называлось «Всего понемногу» и речьв ней шла об изменении отношения властей Нью-Йорка к юным матерям-одиночкам,предполагалось, что аборт – не всегда убийство, что дома для бедных,возводимые на окраинах – рассадник ненависти. К концу жизни он писал колонкио военных расходах, спрашивал, почему теперь, когда из всех врагов осталисьодни террористы, нужно вбухивать в армию миллиарды долларов. Говорил, чтолучше потратить эти деньги на создание новых рабочих мест. И читатели"Пост", которые распяли бы любого, кто осмелился такое сказать,доброжелательно воспринимали эти идеи в интерпретации Неффа. Потому он писалс юмором. Потому что он умел обаять читателя. Возможно потому, что он былирландцем и завсегдатаем «Барни стоун».
Вот так. Я пошел домой. Где-то по пути повернул и в результате попал вцентр города. Зигзагами переходил с бульвара на бульвар, пересекалавтостоянки, и все время видел Эндрю Неффа, усаживающегося в ванну инадевающего на голову пластиковый мешок. Большой, объемом с галлон, какимипользуются, чтобы сохранить свежими продукты, купленные в супермаркете днемили двумя раньше.
Он был веселым. Обаятельным. И я его убил. Нефф прочитал мое письмо, иего содержимое пробралось ему в голову. Судя по тому, что я прочитал вгазете, специальным словам и символам потребовалось три дня, чтобы уломатьего проглотить таблетки и забраться в ванну.
"Он этого заслужил".
Так отозвался мистер Шарптон о Шкипере и не ошибся... в тот раз. Нозаслужил ли Нефф? Что он такого натворил, о чем я не знаю и чего нераскопали газетчики? Растлевал маленьких девочек? Толкал наркотики?Издевался над слабыми, как Шкипер? Бегал за кем-то с тележкой для продуктов?
«Мы хотим помочь тебе использовать твой талант на благо всегочеловечества», – говорил мистер Шарптон, и, конечно, сие не означало, что ядолжен отправлять к праотцам человека, который полагал, что министерствообороны тратит слишком много денег на «умные» бомбы. Такая паранойя толькодля фильмов с участием Стивена Сигала и Жан-Клод Вам-Дамма.
Потом у меня возникла идея... пугающая идея.
Может, «ТрэнКорп» хотела его смерти именно потому, что он высказывалтакую точку зрения?
Может, они хотели его смерти, потому что люди, не те люди, начиналидумать о том, что он писал.
– Это безумие, – вырвалось у меня, и какая-то женщина, котораяразглядывала витрину магазина, обернулась и неодобрительно глянула на меня.
В два часа дня я добрел до публичной библиотеки. Ноги болели, головараскалывалась. Я все видел этого парня в ванной, с морщинистымистариковскими сиськами, заросшими седым волосом, от обаятельной улыбки неосталось и следа, ее заменил взгляд, устремленный в никуда. Я видел, как оннадевает на голову пластиковый мешок, бубня под нос мелодию песни Синатры(возможно, «Мой путь»), как затягивает тесемки мешка на шее, как смотритсквозь него, словно сквозь запотевшее окно, чтобы убедиться, что режет вены,а не что-то еще. Я не хотел этого видеть, но ничего не мог с собой поделать.Мой прицел Нордена превратился в телескоп.
Библиотека располагала компьютерным залом, где любой желающий заскромную плату мог выйти в Интернер. Мне пришлось и записаться в библиотеку,но я не возражал. Библиотечная карточка никому еще не мешала, лишнийдокумент, удостоверяющий твою личность всегда мог прийтись очень кстати.
Мне хватило трех долларов, чтобы найти Энн Тевиш и подробности еесмерти. Статья о ней начиналась, когда я это увидел, у меня засосало подложечкой, в нижнем правом углу первой страницы, потом продолжалась настранице некрологов. Профессор Тевиш была очень милой дамой, блондинкой,тридцати семи лет. На фотоснимке держала очки в руке, словно хотела, чтобылюди знали, что она их носит... но и хотела, чтобы люди видели, какиекрасивые у нее глаза. От этого мне стало грустно, почувствовал я и вину.
Смерть ее удивительным образом напоминала смерть Шкипера.
Она ехала домой из университета, уже стемнело, может, чуть торопилась,потому что хотела приготовить ужин, но, в конце концов, чего плестись, еслидорогая сухая, а видимость прекрасная. Ее автомобиль, с номерными знаками"ФАНАТ ДНК", я это знал, слетел с дороги, несколько раз перевернулся, падаяс насыпи. Она была еще жива, когда кто-то заметил горящие фары и нашел ее,но надежды на спасение не было. Она получила травмы, несовместимые с жизнью.
Алкоголя в крови Энн Тевиш не обнаружили, с мужем она жила дружно(детей не было, спасибо тебе, Господи, за маленькие одолжения), поэтому осамоубийстве не могло быть и речи. Всеми помыслами она стремилась в будущее,даже говорила о покупке компьютера, чтобы отметить получение гранта на новыеисследования. Она отказывала работать на компьютере с 1988 года: потерялаважную информацию на вышедшем из строя твердом диске, и с тех поркомпьютерам не доверяла. Пользовалась ими на работе в случае крайнейнеобходимости, но не больше того.
Коронер причиной смерти назвал несчастный случай.
Профессор Энн Тевиш, биолог-клиницист, находилась на передовых рубежахборьбы со СПИДом. Другой ученый, из Калифорнии, сказал, что ее смерть можетудлинить поиски эффективного лекарства на пять лет. «Она была ключевымигроком, – отметил он. – Умная, да, но, кроме того, она, как никто другойумела объяснить поставленную задачу, а такое дано далеко не всем. Эннобъединяла людей. Ее смерть – огромная потеря для десятков тех, кто знал илюбил ее, но еще большая потеря для дела, которым она занималась».