— С того момента, как я узнал, что мы сделали в том Храме…
— Этого не было, Кириан. Это был кошмар, — поправляет она.
Её лицо пылает, она напряжена и настороженно наблюдает за мной.
— Меня терзает мысль, что я не принял в этом более активного участия. Я собираюсь это исправить.
Одетт смеётся, закусывая губу, немного раздражённая тем, что я решил говорить об этом именно сейчас.
— Нетерпеливый?
Она издает лишь звук раздражения.
Я тихо смеюсь, хрипло, на коленях перед кроватью. Хватаю её за лодыжки и притягиваю к себе так, что её ноги оказываются у меня на плечах.
Я тоже больше не могу ждать.
Затем я набрасываюсь на неё.
Не оставляю ей ни шанса перевести дыхание, осознать, как теряет рассудок — так же, как она заставила потерять меня своими медленными, мучительно сладкими ласками. В моих поцелуях, в том, как я облизываю её, как кусаю, нет никакой продуманности. Я чувствую себя немного эгоистом, понимая, что всё это не совсем для неё. Но я не останавливаюсь.
Её пальцы впиваются в мои плечи, запутываются в моих волосах, а её голос, когда она сначала умоляет меня остановиться, а через секунду — ни за что этого не делать, окончательно меня губит. Снова и снова.
Я продолжаю, удерживая её бедра на месте, с головой погружаясь между её ног, пока она, наконец, не сдаётся, не оставляет попыток сопротивляться. Я чувствую это каждой клеткой своего тела, кончиком языка, губами, пальцами.
Её стоны такие громкие, что я почти уверен — завтра на этой вилле не останется ни одного человека, кто бы нас не услышал. Но мне совершенно всё равно, пока я пью до последней капли её наслаждения.
Когда я заканчиваю и поднимаюсь на ноги, Одетт лежит на кровати, задыхаясь, вспотевшая, с грудью, всё ещё вздымающейся в быстром ритме. Её медно-рыжие локоны выбились из причёски, теперь полностью растрёпаны, и несколько прядей прилипли ко лбу. Щёки горят, блестят от жара, а губы покраснели, вероятно, из-за того, что она всё это время их кусала.
Тогда я осмеливаюсь спросить:
— Ещё остались силы?
Её улыбка, сначала немного недоверчивая, затем темная и манящая, говорит больше, чем любые слова, прежде чем она поднимается, скользит ладонями по моей шее и позволяет мне жадно поцеловать её.
Я снимаю штаны и поднимаю Одетт за талию, пока она не обхватывает мои бедра ногами. Я сажусь, усаживая её верхом на себя, и в этот момент она начинает двигаться так, что из моих губ срывается мольба в форме её имени.
Это быстро, немного грубо, полностью движимо потребностью ощущать её ближе, ещё ближе, пока мои пальцы впиваются в её бёдра, а руки скользят по её телу в поисках прикосновений.
Её движения диктуют дикий ритм, ведомый чистым желанием, пока она снова не теряется, а я теряюсь вместе с ней, сжимая её в объятиях ещё крепче.
Она остаётся у меня на руках, и я, переводя дыхание, прижимаюсь губами к её шее, чувствуя, как её учащённое дыхание отражается ритмом в моей груди. Я нежно глажу её спину снова и снова, пока её пальцы, словно лениво пробуждаясь, скользят по моей шее.
Её ласки постепенно затихают, она легко опирается руками на мои плечи и медленно поднимается.
Я смотрю, как она, ступая на цыпочках, идёт за своим платьем, оставленным где-то на полу.
— Куда ты? — спрашиваю.
— В ванну. — Её улыбка озорна. — День был слишком длинным.
— Ещё бы, — соглашаюсь я.
Я позволяю ей уйти и ложусь в постель, прислушиваясь к звуку воды, наполняющей ванну.
Едва рассвело, когда я понимаю, что заснул, так и не дождавшись её возвращения. Поворачиваюсь на кровати — её нет. Поднимаюсь, чтобы найти Одетт, и вижу её в одном из кресел в гостиной. Она одета в одну из моих рубашек, уютно устроилась среди подушек, вытянув ноги на подлокотник.
И тут я осознаю, что вчера она не захотела вернуться ко мне в постель.
Гогорази
Ведьма готовит заклинание воспоминания — так, как не раз видела у матери и бабушки.
Она осторожна, старается соблюсти равновесие. Закон тройного возврата всегда давался ей с трудом. Бабушка говорила, что она слишком нетерпелива, чтобы задумываться о последствиях.
Вот почему сегодня Эли действует с особой тщательностью. Это занимает часы, но в итоге она уверена, что справилась. Когда она зовёт капитана, всё уже готово.
Гогорази — на языке магии означает «пробудить память» или «вспомнить».
Эли не раз видела, как творится этот обряд. Старуха, забывшая лицо сестры, которую потеряла в детстве. Пастух, отчаявшийся найти путь, что раньше знал. Юная девушка, жившая слишком беспечно, чтобы помнить, с кем провела ночь…