Вода, сначала слишком горячая для моей кожи, остывает одним мысленным движением.
Я чувствую, как магия дёргает меня, словно предупреждая: хватит. Не смей заходить дальше.
Устраиваюсь поудобнее, позволяя воде скрыть меня по грудь, поджимаю колени, освобождая место, и только тогда замечаю, что он не продолжает раздеваться. Он разворачивается и опускается на одно колено, подбирая что-то с пола.
— Ты не идёшь?
— Сейчас, — отвечает он и, наклонившись к купели, смачивает в воде чистую ткань.
Одна его рука, широкая, крепкая, осторожно берёт меня за подбородок, другая, с той же осторожностью, начинает стирать с моего лица запёкшуюся кровь.
Я чувствую тепло его пальцев, резкий контраст с прохладным ночным воздухом, струящимся в окна.
Затаиваю дыхание, позволяя ему делать своё дело — таким сосредоточенным, таким бережным…
— Это всегда так? — вдруг спрашиваю я.
Голос у меня дрожит.
— Что именно? — Он не отрывает глаз от того, что делает.
— Война, — отвечаю. — Это было… немыслимо. Столько смертей, столько бессмысленного разрушения. Я уже сбилась со счёта, сколько человек убила.
Кириан на мгновение замирает и смотрит мне в глаза.
— Всегда плохо, но сегодня было хуже, — признаёт он. — Я не стану говорить, что однажды ты привыкнешь, потому что всем сердцем надеюсь, что этого не случится.
— А ты привык? — спрашиваю я, хоть и думаю, что знаю ответ. — Ты привык к войне?
Он медленно качает головой, и его пальцы снова скользят по моим щекам, подбородку, шее…
— Должно быть, сражаться за Леонов было настоящим адом, — осмеливаюсь сказать я.
— Так и было, хотя не всегда. Мы говорили с Волками, убеждали их. Некоторые битвы заканчивались, даже не начавшись по-настоящему, а другим так и не суждено было состояться.
— Думаю, я бы так не смогла, — шепчу я, и тот взгляд, которым он на меня смотрит — полный боли, сочувствия — вынуждает меня добавить: — Это не упрёк. Я просто думаю, что ты силён… но это сложная сила.
— Ты тоже сильная, Одетт. — Он берёт меня за подбородок, его пальцы тёплые, крепкие. — И ты справишься с этим.
Я накрываю его руку своей и осторожно опускаю её вниз.
— Все эти годы, играя роль предателя… это должно было быть невыносимо. Война сегодня была ужасна, и я сражалась против злодеев. Что значило для тебя столько времени притворяться, что ты воюешь против хороших?
— В войне нет хороших и плохих. Есть только жертвы и убийцы.
Я молча обдумываю этот ответ, взвешиваю его на языке, пытаюсь переварить.
— Значит, мы убийцы, пока живы?
Он кивает, серьёзный.
— Нужно просто делать так, чтобы добра оставалось больше, чем мёртвых. Когда я убиваю офицера Леонов, я говорю себе, что его смерть спасёт многие жизни: тех солдат, которых он больше не сможет отправить на убой, тех Волков, которых он больше не сможет казнить.
Я сглатываю, а он снова берёт моё лицо в ладони с такой мягкостью, что это обволакивает меня, согревает, как укрытие.
— А когда ты убиваешь солдат? — спрашиваю я. В голове всплывают сцены с полей, залитых кровью Леонов, тела, падающие на землю по моей воле, без лиц, без имён… Столько смертей, и всё так легко. — А когда эти солдаты — невинные?
— Когда я убиваю невинных, я снова взвешиваю жизнь на весах. Если погибну я, погибнут многие Волки: все те, кого я больше не смогу защитить, все, кого Леоны будут пытать, если Эреа останется в их власти… Моя жизнь — не только моя. Она принадлежит и тем, кого я защищаю. И когда я убиваю невинного, чтобы защитить её, я защищаю и их жизни.
Его пальцы легко касаются моей щеки, подбородка.
Он не говорит больше ничего. Он даёт этим словам осесть во мне, проникнуть глубже.
— Сегодня я немного… потеряла контроль.
— Немного, — соглашается он, и я удивляюсь, заметив лёгкую усмешку в его голосе. — Кстати… думаю, Нирида не позволит тебе назначать кого-то капитаном. Мне кажется, после случившегося мало кто осмелится тебя возразить, но она…
Я отстраняюсь, глядя на него в ужасе.
— Ты даже не испугался?
Кириан молчит, и я вижу, как его губы трогает глупая, опасная улыбка.
— Я пытаюсь придумать, какой ответ на то, что я чувствую, увидев тебя такой, не напугает тебя ещё сильнее.
— Кириан, — произношу я твёрдо.
И он немного хмуреется. Но не отступает. Он снова берёт меня за подбородок двумя пальцами, заставляет поднять голову и чуть поворачивает лицо, проводя влажной тканью по моей левой виске.
— Я должен сказать тебе кое-что, что тебе не понравится.
— Говори, — прошу я, не колеблясь.