Я смотрю на Кириана рядом со мной, на этого большого, сильного мужчину, который сейчас выглядит таким хрупким и ранимым, и Нирида резко вдыхает.
— Пока не появился Кириан, — догадывается она. — И всё это время… — Она проводит руками по волосам и поворачивается, выпуская короткий смех, в котором нет ни капли радости. — Это была ты. Вот почему этот дурак говорил, что ты изменилась… потому что ты действительно совсем другой человек.
Я задерживаю дыхание.
— Кириан узнал об этом совсем недавно.
— Есть ещё такие, как ты? — спрашивает она, ожидая моего кивка. — Значит, такие существа живут среди нас, — произносит она, и я вздрагиваю от её слов: такие существа. — Сколько вас?
— Не знаю, — отвечаю. — Немного.
— И вы можете принимать любой облик, любую форму?
Я пытаюсь немного приподняться. Хотя с возвращением своего облика чувствую себя немного сильнее, я не могу позволить себе новую трансформацию, поэтому просто объясняю ей всё.
— Есть ограничения. Я могу принимать любой облик, но не могу менять размер тела, его строение или рост. Если бы я приняла твой облик, то всё равно осталась бы ниже и с более узкими плечами. И я не могла бы скрыть эти раны, — добавляю, указывая на грудь.
— И ты говоришь, что не знаешь, что ты такое.
— Я человек, — огрызаюсь я. — Кроме этого, я знаю лишь, что мои способности происходят от языческих богов, от запрещённых богов. — Острая боль, не связанная с моими ранами, пронизывает меня. — Или, по крайней мере, они мне так говорили.
Нирида смотрит на меня строгим, оценивающим взглядом. Я прекрасно вижу в ней требовательного капитана, способного вести армии на войну.
— Кто они?
Я открываю рот, чтобы ответить, но что-то меня останавливает. На этом этапе я, должно быть, уже предатель. Орден, вероятно, знает, что произошло. Если не сообщила Алия, то это сделал кто-то из Воронов, следивших за мной. Возможно, у них уже есть план, и они готовят других рекрутов, чтобы внедрить их в новую игру.
А может, они уже ищут меня, чтобы убить.
Я больше никогда не смогу вернуться в Орден, и, когда я вспоминаю ту площадь в Сире, на которую меня привела Нирида, обугленные тела, женщин, убитых в театре… это перестаёт для меня что-то значить. Я не хочу быть частью чего-либо, что допускает такие вещи.
И всё же меня терзает укол вины, который не даёт мне рассказать всё сейчас.
Пока нет.
— Мы обе храним секреты, Нирида, — говорю я, придавая голосу как можно более твёрдый тон. — Этот останется со мной… пока.
Она ухмыляется с презрением.
— Я так и думала.
Я вспоминаю свои миссии. Вспоминаю того торговца, который разбогател, потому что я рекомендовала его ткани. Вспоминаю того священника, что теперь возглавляет Адораторий Галерей благодаря мне…
И думаю об Элиане. О моём бедном Элиане… который умер таким молодым, так и не успев пожить.
Я тоже не жила; нет, по крайней мере, большую часть своей жизни.
А Тартало, Ламия, ведьма… все они что-то почувствовали во мне.
Дочь Мари. Так они меня называют. Это то, кем они считают меня.
Возможно, мои силы действительно происходят оттуда, так же как силы ведьм. В конце концов, Мари — мать почти всех языческих богов.
Что-то тёмное и извивающееся шевелиться у меня в груди. Всю жизнь меня учили, что наши способности — это зло, что само наше существование — грех. Но я знаю, что это неправда. Я знаю это, стоит мне только вспомнить о моём дорогом Элиане; ведь его короткая жизнь, какая бы она ни была, стала даром для всех, кому повезло быть с ним рядом, кто знал его. И всё же целая жизнь, наполненная чувством вины и ложью, не так легко стирается. Даже если я понимаю, что Орден обманывал меня, что за этим могут стоять тёмные, извращённые цели, я всё ещё чувствую вину, въевшуюся в мои кости. И мысль о том, что мой дар может исходить от матери всех богов…
Мне становится трудно дышать.
Нирида долго смотрит на меня, и я не могу понять, что она собирается сделать. Затем её рука ложится на рукоять меча, она делает шаг вперёд и кивает мне, указывая подбородком.
— Ты можешь снова принять её облик?
Я сглатываю.