– Я имела в виду, можно ведь и с чем-то другим жизнь связать.
«Поменять все кардинально. Плюнуть на всех. Уехать, начать жизнь заново. Не оглядываться. Ты сможешь. Я ведь смогла».
Эверетт рассмеялся – будто над самим собой.
– А скажи, Николетта, ты прямо с детства мечтала быть школьным психологом?
– Нет, конечно. Я мечтала быть певицей. Кантри исполнять.
– Погоди, так ты петь умеешь? Почему я только сейчас об этом узнал?
– Да не умею я. Мне медведь на ухо наступил.
Его смех был мягким, как вата.
На самом деле по общепринятым стандартам я была кошмарным психологом. Говорила не то; никому полезного совета не дала. Зато я отлично выучилась слушать; а когда слушаешь – молчишь. Как никто, я умела подобрать для подростка нужный источник информации, а уж дальше он и сам справлялся. Насквозь видела, что скрывают подростки, и своим поведением побуждала их довериться мне. Сколько юных душ было наизнанку вывернуто у меня в кабинете. И по результатам работы выходило, что я здорово справляюсь.
Возможно, подростки чувствовали со мной духовную близость; видели во мне нечто – примерно то же, что я просекла в Ханне Пардо. А именно: ощущение, что ей известно больше, потому что она в свое время была такой же.
Наверное, мои подопечные интуитивно понимали: я с темнотой знакома не понаслышке. Поэтому мне можно открыться.
Или угадывали во мне непревзойденную хранительницу чужих тайн.
Каковой я и являюсь.
Мы попрощались, когда Эверетту принесли ужин. Осталось ощущение, что Эверетт недосягаем, словно обитает на другой планете. То ли дело Тайлер. Пришлось удалить из мобильника его номер, чтобы не названивать, повинуясь порыву, после пары бокалов; после неудачного свидания; а главное – после удачного.
С Эвереттом было иначе. Не успела я нажать «отбой», как расстояние между нами сделалось осязаемым, а сам Эверетт, наоборот, превратился в некую фикцию, в бесплотный образ, выдуманный мной в надежде, что и мне вполне, вполне может повезти.
Со сном не заладилось: я вздрагивала, мозг терзали версии и имена. Кончилось тем, что я перестала пытаться уснуть. Я лежала и думала: кто? Кто имел причины вламываться в дом, рыться в папиных вещах, шарить в спальне Дэниела? Список охватывал десять лет. Я перестала разбирать, какую загадку разгадываю – о Коринне или об Аннализе. Может, папа прав: времени и впрямь не существует, мы сами его выдумали. Как точку отсчета. Как способ осознания.
– Будь я чудовищем, – рассуждала Коринна, сидя у нас на террасе, среди пляшущих теней, – я бы притворялась человеком.
Байли прыснула, Дэниел улыбнулся. Коринна шагнула к нему, обеими ладонями взяла за подбородок, повернула его лицо вправо, затем влево, прищурилась, глядя ему в глаза, и вынесла вердикт:
– Не ты. Ты – человек до мозга костей.
Настала очередь Байли. Коринна запустила пальцы в ее длинные черные волосы, потому что Дэниел был рядом, а Коринна любила порисоваться. Носом она коснулась носа Байли. Та не вздрогнула, не отстранилась. Мы давно выучились не противиться Коринне. Мы говорили: «В свое время все узнаем. У Коринны есть план, нам роли отведены. Коринна в ответе».
– Гм, – произнесла Коринна. – Нет, сейчас оно не в этом теле; но оно здесь было. Оно сюда наведывается. Ну-ка, Байли, признавайся: чем ты по его велению занимаешься? Чужих парней, к примеру, целуешь, а?
Я подумала: «Это ты, Коринна, чужих парней целуешь». Но промолчала. И Байли тоже промолчала.
– Как оно, приятно с чужим парнем целоваться?
Кориннина ладонь скользнула Байли на спину, под рубашку; всем телом Коринна прильнула к Байли, а у Дэниела глаза потемнели и затуманились, словно под действием чар.
– А сны тебе чудовище какие навевает? Не о чужом ли парне, а, Байли?
Коринна отступила на шаг – и чары разрушились. Байли пару раз моргнула, Дэниел пошел в дом.
Коринна улыбнулась, будто все было по-прежнему. Взяла меня за подбородок, заглянула в глаза так глубоко, что я увидела собственное крохотное отражение в ее зрачках. Фонарь качнуло ветром, Кориннины глаза сверкнули. Она опустила веки, прижалась щекой к моей щеке, так, чтобы смотреть мимо Байли, и прошептала мне в самое ухо:
– Вот ты и попалась.
НАКАНУНЕ
День 8-й
Теперь, когда мы вынесли вещи из гаража, я поняла, почему много лет назад Дэниел пытался переоборудовать гараж под жилье. Окна на обе стороны, пространство пронизано светом, обнаженные балки подчеркивают высоту шатровой крыши; захламленный закуток отлично подойдет под ванную. Из дверного проема я оглядывала неоштукатуренные стены, вспоминала, как десять лет назад, июньскими утрами, здесь работали Дэниел с папой и Тайлер с мистером Эллисоном. А потом все изменилось.