Дели решила, что она снова будет в белом костюме: да, но это все-таки не вечернее платья! Она будет в белом костюме сегодня днем и, может быть, наденет эту смешную шляпку с маленькой белой вуалью, но нужно сегодня приобрести вечернее платье, иначе… Иначе ей неловко будет перед Бертом Крайтоном?! Не перед Максимилианом же! «Ах Боже мой, какие приготовления», — подумала она с возмущением. Нет, это совершенно никуда не годится, кто он такой, чтобы так волноваться перед встречей с каким-то скульптором? Мало ли скульпторов в мире, в Австралии!
Нет, в ресторане она будет в том же, в чем и днем, в белом костюме.
Дели позвонила официанту и заказала завтрак в номер, сама пошла принимать душ. Она долго стояла под прохладными тугими струями и даже не заметила, как дверь ванной комнаты открылась — на пороге стоял Максимилиан.
— Что ты делаешь? Уходи сейчас же! — вскричала она и задернула занавеску, на которой по краям были приклеены цветы из прорезиненной ткани.
Дели не хотела наполнять водой полукруглую ванну, она не привыкла мыться в такой большой и белой ванне — либо в маленьком корыте, на пароходе, либо в просторной и прохладной реке, а эта ванна — ни то ни се.
Максимилиан стоял и, хитро прищурившись, улыбался:
— Наконец-то я тебя увидел.
— Максимилиан!
— Я должен сказать, что ты меня нисколько не разочаровала.
Дели высунула голову из-за занавески:
— Я очень рада, только, пожалуйста, больше не делай этого. Как ты открыл дверь, я ведь ее заперла!
— Очень просто, ножом. — Он показал сверкающий серебряный столовый нож. — Я умею достаточно ловко это делать.
— Да, я вижу, ты большой специалист по подглядыванию, — ответила она и задернула занавеску.
— Вовсе нет. Просто в двери так барабанили, что я проснулся, думал, ты стучишь, а это, оказывается, привезли завтрак.
— Да, я заказывала завтрак, — ответила Дели.
— Он просто великолепен, я тут кое-что уже попробовал.
— Ах, Макс, не мешай, я сейчас выйду.
— Нет-нет, я не тороплю тебя. У нас впереди вечность, куда нам торопиться? — улыбнулся он и закрыл дверь.
«Впереди вечность», — усмехнулась Дели, хорошо, если бы так. Она выключила воду и, обнаженная, стала рассматривать свое отражение в гигантском зеркале от пола до потолка. Да, она была еще вполне ничего, правда, грудь несколько крупна.
Она попыталась засвистеть, хотя почти не умела этого делать. Она засвистела от восторга, охватившего ее, — вторая победа! Вот за этим она тоже ехала в Мельбурн! Да, все-таки мама была права; пожалуй, я действительно счастлива. Она улыбалась, крутясь обнаженной перед зеркалом. Затем быстро вытерлась большим полотенцем и стала надевать тонкое немецкое белье, тоже купленное в Маннуме.
Она была весьма довольна, что не видит этих жутких китайских халатов Максимилиана, в которых наверняка кто-то еще, кроме него самого, ходил.
Дели в белье, обмотавшись полотенцем, чуть приоткрыла дверь и выглянула в комнату. Увидев, что Максимилиан сидит спиной к ней в кресле и разговаривает по телефону, она быстро пробежала в спальню и стала надевать белый костюм.
Волосы она решила не собирать в пучок, а, примерив шляпку с белой вуалью, нашла, что распущенные волосы, пусть и с прядями седины, выглядят несколько романтично, даже пикантно… для ее возраста. Дели тряхнула головой и бросила шляпку на кровать: да, для ее возраста она выглядит очень неплохо в этой кокетливой шляпке с белой вуалью.
Максимилиан принимал душ, что-то напевая. Дели в это время делала бутерброды и, не дожидаясь его, пила уже начавший остывать кофе. Она заказала четыре вида салата, ветчину, сыр и много еще чего прочего: трехъярусный столик на колесах был весь заставлен тарелками, блюдами и всевозможными металлическими коробочками, в которых Дели находила то новый сыр, то непонятную запеканку из овощей, то ореховый соус с зеленью.
Чуть перекусив, Дели подняла трубку и попросила телефонистку узнать на почте, пришла ли ей телеграмма от Бренни. Через несколько минут телефонистка сообщила, что пока никакой телеграммы на почте для Филадельфии Гордон нет.
Дели понимала, что дети будут, мягко говоря, удивлены, а точнее — страшно взволнованы, узнав, что она плывет из Австралии в Европу.
От воспоминаний о детях у нее чуть шевельнулось в груди — видимо, совесть, — но, чтобы тут же избавиться от мыслей о детях, она подошла к окну и стала смотреть на многочисленные автомобили, проносившиеся по улице, прислушиваясь к едва слышным звонкам трамваев.