Ну я и встал, довольный сверх всякой меры, и гордый оказанным доверием. Каждую минуту я оборачивался назад, чтобы посмотреть, ровный ли остается след на воде. Меж тем начало смеркаться, потом стемнело, а помощник капитана все не приходил. На палубе ни души, позвать некого. Переговорной трубки тоже нет. Я начал кричать, но никто меня не слышал, а может не обратили внимания.
Больше двух часов я управлял треклятым судном на абсолютно незнакомом перегоне и клял помощника капитана на чем свет стоит. Дело кончилось тем, что мы со страшной силой врезались в отмель. Шкипер выбежал из своей каюты и обложил меня матом. А помощник капитана, нализавшись, храпел в каюте. Его потом списали на берег. После этого случая шкипер, добрая душа, начал учить меня своему ремеслу.
– А с отмели вы сами снялись?
– Да, конечно; мы сдернули судно с помощью лебедки. Здесь все зависит от самих себя. Не торчать же полгода в грязи, ожидая, когда поднимется уровень воды. А на реке Дарлинг один пароход затратил без малого три года, чтобы пройти вверх до Берка.
– Наша река удобнее для судоходства?
– Дарлинг удобна тем, что фарватер у нее прямой, а на реке Муррей – извилистый. Но в сухой сезон Дарлинг превращается в узкую цепочку грязных луж.
– Я хотела бы подняться до Берка. Ах, как много мест я хочу повидать, как много дел успеть переделать!
Она наклонилась и посмотрела за борт, где царствовала тьма. Оттуда на свет лампы прилетел мотылек; обжегшись, он упал на скатерть и затрепетал, закрутился на ней.
– Возможно, я опалю себе крылья, но желание летать не оставляет меня, – раздумчиво проговорила Дели.
Брентон осторожно раздавил мотылька.
– Вы имеете в виду Мельбурн?
– Да, я чувствую, что надо ехать. Мой учитель советует мне поступить в художественное училище при Национальной галерее, – она отвела глаза от пятна на скатерти.
– А вы мне что-то обещали…
– О, ваш подарок остался в камбузе! Он принес картину и поставил ее так, чтобы на нее падал свет лампы.
– Очень хорошо! – похвалил он. – Эти солнечные блики на воде, эти пятнистые прозрачные тени очень удачно передают дыхание летнего дня…
– Вы так думаете? – Смущение, испытываемое ею всякий раз при показе своих работ на этот раз усиливалось воспоминаниями об обстоятельствах, при которых он впервые увидел эту картину. Хочет ли она, чтобы он поцеловал ее так, как тогда? Учащенный пульс подсказывал: да, хочет. По его виду было заметно, что он думает о том же.
– Получилось недурно, если принять во внимание, что вам тогда помешали, – его глаза явно смеялись. Она опустила взор, чувствуя, что краснеет.
– Это надо отпраздновать! – вскричал он, вскакивая с места.
Потянув за конец веревки, он вытащил из воды мокрый мешок, в котором звякнуло стекло. На свет появились две бутылки, в которых заиграло темное пиво; вокруг мешка расплывалась на досках темная лужа.
– За успехи мисс Филадельфии Гордон! Пусть сразит она всех мельбурнских критиков!
– Я ставлю под своими картинами имя «Дельфина», – застенчиво уточнила она, потягивая пиво. Оно было очень горькое, и она выпила его быстро, как пьют лекарство.
– Мне больше нравится имя «Филадельфия»: я привык к нему, постоянно видя его начертанным на стене рубки. А вы можете называть меня Тедди. «Господин Эдвардс» звучит чересчур официально.
– Я предпочитаю называть вас Брентоном.
– Брентон так Брентон! Никто еще не называл меня так, кроме моей матери, которую вы мне напоминаете. У нее была такая же гладкая белая кожа, как у вас… будто слоновая кость, но теплая и живая. – Она смешалась от его упорного взгляда. Краска залила ее бледную кожу от шеи до кончиков волос на лбу.
– Кончайте свое пиво и пойдемте вешать картину! Вы мне покажете место для нее, – он достал из коробки проволоку, гвозди и шурупы. – Но, может, вы хотите еще пончиков с вареньем?
– Нет, спасибо. Я чувствую себя камнем, готовым идти ко дну.
– Упаси Бог! Разве они такие тяжелые?
– Нет, но я съела их неимоверное количество. Сейчас я помогу вам помыть посуду.
– Ерунда! А-Ли завтра помоет.
– Но это несправедливо! – Она встала и начала собирать тарелки. Однако с непривычки пиво ударило ей в ноги. Одна тарелка упала на пол и разбилась.
Дели начала было извиняться, но он со смехом напомнил ей, что тарелка наполовину принадлежала ей, и убедил оставить посуду в покое. Вручив ей фонарь, он провел ее по узкой лестнице в маленький салон, который был отделан панелями. Рядом располагались еще две каюты. Брентон приложил картину к узкому простенку.