Заводь, где стояла «Филадельфия», мелела с каждым днем, но все же воды было достаточно, чтобы судно держалось на плаву, после того как его разгрузили. Товары перетаскали вручную и сложили в кучу на крутом берегу.
Но вода убывала. На борту становилось все жарче, все пустыннее. Помощник капитана ворчал, что хочет поехать на Рождество домой. Брентон согласился оплатить его проезд в один конец, до Эчуки, но жалованья ему не полагалось впредь до его возвращения.
Дели отказалась уехать к Бесси, как предлагал ей муж.
– Мне очень полезен этот сухой воздух, – сказала она. – Я уверена, что почти совсем излечилась. И кроме того, я не хочу расставаться с тобой – я не перенесу разлуки.
Он поцеловал ее и больше не настаивал. Ему вовсе не улыбалась перспектива довольствоваться услугами единственной женщины из местного трактира, которую делили меж собой все его матросы перед их увольнением. Если ему предстоит торчать здесь еще несколько месяцев, без женщины так же невозможно обойтись, как без еды и выпивки. Кроме того, он будет скучать по ней: она такая милая, хотя и не умеет готовить…
Стирали мужчины на себя сами, Дели стирала для себя и для Брентона. Она уходила с бельем в сторонку за рифы, где был омут. Когда она представляла себе, сколько грязи принимает в себя река, чай не шел ей в горло, хотя воду для него она тщательно кипятила.
Ниже каменной гряды река превратилась в узкий канал; ее ложе высохло и растрескалось, и лишь по самой середине протянулась редкая цепочка грязных луж. Однажды Дели наблюдала, как яростно борются за жизнь живые существа, скопившиеся на дне пересохшей заводи. Вода буквально кипела от неистового движения головастиков, водных жуков, личинок креветок и раков, боровшихся за последнюю влагу и содержащийся в ней кислород.
Она с ужасом смотрела на эту страшную и бессмысленную борьбу за выживание. К чему эта отчаянная борьба? – спрашивала она себя и не находила ответа.
Бен ухитрялся добывать рыбу, уходя вверх или вниз по реке, на омуты, где еще не рыбачил. Птицы побаивались неуклюжего корабельного остова, закрытого брезентом, однако на закате дня целые стаи черных какаду и маленьких горластых попугаев проносились в воздухе, точно косяки ярко-зеленых рыб.
Брентон знал названия их всех, но не он, а Бен сопровождал ее на этюды. Когда он приносил ей найденное яркое перо или пойманную рыбу, его пугливые темные глаза светились подлинным счастьем.
Он никогда не мигал ей, пока она рисовала, но когда картина была закончена, робко просил разрешения посмотреть. Его замечания были всегда уместны, они удивляли и радовали ее больше, чем похвалы Брентона, который всегда говорил «очень удачно!», что бы она ни сделала.
В известной степени мягкие спокойные манеры Бена восполняли для нее отсутствие женского общества. Брентон подарил ей на свадьбу швейную машину, и в долгие летние вечера у нее оказывалась масса свободного времени, чтобы заняться шитьем. Бен обнаружил удивительно тонкий вкус, выбирая для нее фасоны из женского журнала, отвергая одни как устаревшие, другие как слишком экстравагантные.
Как было бы славно, думала она с ноткой сожаления, иметь мужа, который замечал бы, что носит его жена. Брентон никогда не обращал внимания на то, как она одета. Если она спрашивала, что он думает о ее новом платье, он отвечал, что она больше нравится ему без ничего…
20
Только в следующем сезоне начались редкие дожди, и уровень воды в Дарлинге поднялся на высоту, достаточную для того, чтобы «Филадельфия» вместе с баржами прошла через каменную гряду, которая держала их в плену почти двенадцать месяцев. Они поспешили вниз но течению, набирая на ходу недостающих матросов и отбив телеграмму Джиму Пирсу, чтобы он ждал их в Уэнтворте.
После затянувшейся жары все почувствовали себя возбужденными. Умеренно теплые дни бодрили, а по ночам было прохладно. «Заиндевевшие» звезды сверкали на чистом голубом небосводе, холодный сухой ветер продувал насквозь серо-бурые равнины.
Они закупили первую в сезоне шерсть и загрузили одну баржу, на вторую шерсти не набралось.
Шел страшный 1902-й год. «Филадельфия» осторожно пробиралась вниз по реке Дарлинг; на носу ее постоянно находился матрос с шестом в руках, чтобы прощупывать фарватер. На ночь они приставали к берегу, так как плыть в темноте по воде, да еще вниз по течению, было небезопасно.
Хотя выжженная, высохшая земля, где полуживые от голода овцы раскапывали копытами даже солончаки, чтобы доставать съедобные корни, не была видна за крутыми серыми берегами, засуха тем не менее давала себя знать. У воды наблюдалось достойное жалости зрелище – истощенные, еле стоящие на ногах овцы, спустившись к реке на водопой, застревали в глине, не имея сил вытащить ноги.