«Доктор говорит, такое может случиться с кем угодно», – сказала тогда миссис Слоуп.
Но когда вернулась сестра и положила ребенка в стоящую рядом детскую кроватку, Дели ни словом не обмолвилась о своем открытии.
Некоторое время спустя, в палату вошел доктор. Глядя на его круглое румяное лицо, на котором лукаво улыбались глаза, Дели приободрилась. Еще со времени болезни Мэг между ними сложились добрые дружеские отношения.
– Как ребенок, доктор, все в порядке? – быстро спросила Дели, приподнимаясь на кровати, едва доктор закончил ее осматривать.
– Разумеется, – добродушно отозвался тот и отвернувшись от Дели, стал вынимать из кроватки туго спеленутый сверток. – Они все в первые два дня кажутся странными, ты и сама прекрасно знаешь.
– Да, конечно. Но голова… Она такой необычной формы…
– Гм-м. Роды – штука нелегкая. Возможно, голова и приплюснулась немного. Так часто бывает. Через несколько дней все будет в порядке.
– Но ведь она легко родилась, и потом, она такая маленькая, всего семь фунтов.
– Не забивайте голову чепухой, моя дорогая. Кормящим матерям волноваться противопоказано. Вы же не хотите, чтобы ваш ребенок нервничал из-за своей матери?
Он поднес ребенка к окну, и, стоя спиной к Дели, принялся исследовать его череп, внимательно осматривая и прощупывая все жилки. Дели, не отрывая глаз, следила за ним. Доктор поднял крошечный кулачок и, разжав пальчики, осмотрел ладошку, вытянул ребенку ножки, расправил крохотные пальчики. Ребенок зевнул, и взглянул на небо.
Закончив осмотр, он повернулся, собираясь положить ребенка в кроватку и, хотя он стоял против света, Дели почудилось, что на его лице отразилась печаль. Но она тотчас исчезла, – доктор натянул привычную маску веселого, добродушного человека.
– Ну, вот, надеюсь, знаете поговорку: «Накорми его от пуза и дай поспать». Молока хватает? Думаю, с кормлением проблем не будет, вы в отличном состоянии. Через десять дней пойдете домой.
Губы Дели беззвучно шевельнулись. «Она нормальная? – вертелось у нее на языке. – Или будет расти умственно отсталой?» Но слова застряли в горле, и Дели ничего не спросила.
Доктор приветливо помахал ей от двери и вышел.
Дели легла, натянув на голову простыню. Ужас и отчаяние парализовали ее. Она знала, знала наверняка, словно доктор только что открыл ей правду.
Внезапно, словно очнувшись, она скинула простыню и, не поднимаясь, протянула руки к детской кроватке, с усилием вытащила ребенка.
Вновь развернула одеяльце и внимательно посмотрела на крохотного человечка. Ножки вполне нормальные, но большие пальцы несколько отстоят от остальных, короткие пальцы рук не назовешь артистическими, ногти почти квадратной формы, большой палец загнут внутрь. Но больше всего ее волновала голова: короткий, словно скошенный, череп, уродливые уши. Пока она еще ребенок, с этим можно смириться, но ведь это будущая девушка, женщина…
Дели приложила девочку к груди и, когда та начала сосать, отвернулась лицом к стене.
Старшая сестра упорно не хотела согласиться с тем, что у ребенка Дели есть отклонения от нормы, хотя видела, что дочка не приносит матери радости. В то время как другие женщины буквально заласкивали своих детей, осыпая их несчетными поцелуями, так, что порой не давали младенцам уснуть и их приходилось урезонивать, эта вынимала девочку из кроватки только на время кормления и пока та ела, отворачивала лицо к стене или смотрела в окно.
Во второй раз с доктором Дели увиделась лишь перед самой выпиской (почти все дни, что Дели провела в больнице, он был в отлучке – ездил по срочному вызову в далекое северное селение). Вместе с доктором в палату вошла старшая сестра. Лицо ее было серьезно.
– Я очень сожалею, миссис Эдвардс, но мы должны поставить вас в известность. Дело в том, что ваш ребенок нуждается в специальном лечении.
– Я знаю, сестра. Если разрешите, я хотела бы поговорить с доктором наедине.
Сестра обиженно поджала губы и, не говоря ни слова, удалилась, высоко подняв голову, которую венчала ослепительно белая шапочка.
Доктор нахмурился и беспомощно развел руками.
– Думаю, вы понимаете, что я хочу вам сказать.
– Да, – обреченно кивнула Дели. – Моя дочь слабоумная. И на всю жизнь останется такой. Она всегда будет уродиной, и чем старше, тем хуже. Я только хочу знать, почему. Мой первый ребенок родился мертвым, но он был удивительно красив, чудесно сложен. А этой… этой позволено жить. Почему?
Доктор пожал плечами.