– Мы не сможем покатать вас на лодке по такой высокой воде, – говорил между тем Адам. – Рыбалка тоже не получится. Зато мы можем устроить прогулку верхом.
– Я непривычна к лошадям, – смутилась Бесси. Уловив неуверенность в ее голосе, Дели возликовала:
Бесси боится лошадей!
– Я тоже не Бог знает какая наездница, – сказала она, подходя к беседующей паре. – Но у нас есть два женских седла, и тебе дадут лошадь по кличке Лео, смирную, точно детская лошадка-качалка. Что до меня, я предпочла бы ездить в мужском седле, но тетя Эстер не разрешает.
Раздосадованная ее вмешательством в их разговор тет-а-тет, Бесси внезапно указала вверх на стаю пролетающих над их головами пеликанов, после чего беззастенчиво втиснулась между Адамом и Дели, предоставив последней сомнительную привилегию любоваться своей пухлой спиной.
Когда пароход пристал к берегу, чуть ниже фермы, к нему спустилась Анни с банкой варенья, присланной миссис в подарок капитану. Дели взяла свои вещи и приготовилась идти к дому, но Адам отобрал у нее чемодан со словами:
– Куда ты так спешишь, маленькая?
– Я не маленькая и я вовсе не спешу, – вспылила она. Дели чувствовала себя глубоко несчастной: выходной день не сулил ей ничего хорошего.
Тетя Эстер приветствовала гостью с преувеличенной любезностью; Бесси пустила в ход все свои хорошо продуманные чары с желанием понравиться матери Адама, и они отлично поладили. Было устроено торжественное чаепитие, после чего все отправились на прогулку по цветущему весеннему саду. Дели, считая себя лишней, извинилась и ушла в дом. Она хотела найти дядю Чарльза и спросить его о тех пятидесяти фунтах. На ходу она сорвала несколько цветков красной герани и перед обедом натерла соком лепестков свои бледные щеки, чтобы они хоть немного были похожи на цветущие щеки Бесси. Ей пришлось долго убеждать дядю Чарльза, что колесный пароход, или, по меньшей мере, его часть представляет собой выгодное помещение ее капитала. Пароходы то и дело тонут, возражал он, на них часто случаются пожары. Однако в конце концов он уступил, и когда Дели вошла в столовую, щеки ее были красны не столько от цветочного сока, сколько от обуревавших ее чувств.
Эстер недовольно глянула на пылающее лицо племянницы. Румянец щек выгодно оттенял цвет глаз и белизну чистого лба, обрамленного темными волосами.
– Что это ты так раскраснелась нынче, Филадельфия? – спросила тетя.
Дели уставилась в свою тарелку. Чарльз поспешил ей на выручку:
– Представь, я тоже заметил, что поездка пошла девочке на пользу. Мы можем посылать ее к вам чаще, мисс Григс, если тамошний воздух способствует такому здоровому цвету лица, как ваш.
Чарльз был в ударе. В его серых глазах бегали веселые чертики. Жена заметила это, но предпочла не брать в голову: мисс Григс не обратит ни малейшего внимания на старомодную галантность мужа, когда рядом Адам. Ее сын так красив, так уверен в себе, и вместе с тем в рисунке его губ есть что-то детски трогательное, – все это исключительно располагает к нему женщин, порождая в них чувства, похожие на материнские.
После обеда они весело провели время, развлекаясь шарадами. Потом Бесси довольно-таки неплохо сыграла два пассажа на пианино, тогда как Адам переворачивал ей ноты.
Чарльз, наделенный приятным тенором, недурно спел под собственный аккомпанемент «Вниз по лебединой реке».
Дели украдкой наблюдала за Адамом и Бесси, которые склонились над семейным альбомом, почти соприкасаясь головами. Бесси переоделась в свободное домашнее платье из белого шелка с бесчисленными рюшами и оборками, ее гладкие золотые волосы блестели в свете лампы. За ужином она заявила, что «ест как птичка», но тем не менее исправно налегала на аппетитную закуску. Мужчины наперебой ухаживали за ней. Дели не ела почти ничего.
Она была рада, что ей не придется делить свою комнату с гостьей, которую готова была возненавидеть ото всей души.
На следующий день погода была такая восхитительная, что было бы просто преступлением сидеть в четырех стенах. Солнце припекало по-весеннему, в ветвях цветущих яблонь жужжали пчелы, небо было ярко-голубым, точно огромный нежный цветок. В воздухе висела легкая прозрачная дымка; казалось, солнечный свет материализовался в виде легкой золотой пыльцы, осыпавшей все вокруг. Даже всегда мрачные эвкалипты стояли, окутанные ореолом из тоненьких красно-желтых листочков, в результате чего их кроны казались мягкими и пышными, точно облака.