Внезапно она осознала, что голова ее занята вовсе не Адамом, а Брентоном Эдвардсом. Эта мысль привела ее в смятение. Они не виделись с ним с того самого памятного дня на берегу реки; Дели старалась держаться подальше от «Филадельфии», хотя несколько раз видела Тома в городе. Она не хотела думать о Брентоне, но изгнанный из ее сознания, он непрошено являлся ей в мечтах; образ энергичного, веселого, полного жизни парня с медными кудрями смущал ее воображение. Когда уже после полудня появился, наконец, в доме господин Полсон, он показался ей бледным привидением – так разительно отличался этот человек во плоти от бесплотного героя ее грез.
Священник рассыпался в бесконечных извинениях: нижняя дорога затоплена, пришлось сделать большой крюк; он очень сожалеет, что заставил бедную страдалицу ждать.
Эстер постилась с утра – мирская пища не должна была коснуться ее уст до того, как она вкусит крови и тела Спасителя. Воздержание не составляло труда для тети, так как аппетита у нее давно уже не было. Она не решилась даже выпить болеутоляющий порошок, вследствие чего постоянная боль, которая усиливалась день ото дня, сразу дала себя знать. Узнав от сиделки о мужественном поведении больной, господин Полсон воскликнул:
– Я готов совершить таинство причастия немедленно! Но в любом случае ей следует дать лекарство, чтобы эта стоическая женщина смогла причаститься, как подобает.
– Оно не подействует сразу, – сказала Эстер, с благодарностью взяв порошок. – Идите пока пообедайте. Я есть не хочу. Меня убивает мысль о том, что зажаренная утка перестаивает в духовке. Идите же!
Дели, вошедшая в спальню со свежим букетом жасмина в хрустальной вазе, впервые уловила нотки усталости и слабости в строгом голосе тети.
– Жаркое уже на столе, – сказала Дели, заметив, что господин Полсон явно оживился при упоминании о жареной утке. – Конечно, она не такая роскошная, какую приготовила бы Анни, но вполне хорошая. Прошу вас! – Она мило улыбнулась священнику, и его бледное лицо вспыхнуло до корней седых волос. Эстер осталась лежать с закрытыми веками, слабая улыбка блуждала на ее губах.
Утка удалась на славу, даже Эстер не могла бы придраться. Чарльз, вдохновенный столь необычным обществом, вел себя как заправский кавалер и сыпал каламбурами. Но когда внесли горячий – прямо с жару – пудинг, все смущенно умолкли. Его края поднялись и покрылись корочкой, а середина провалилась. Пудинг медленно расползался по блюду желтой клейкой массой.
– Бэлла! – воскликнула Дели. Кухарка тотчас поспешила на зов. – Что у тебя с пудингом? Ты следила за ним?
– Да, мисс Дельфия! Он кипел долго, все время кипел. Может, я положила много муки… Сегодня много животов, а пудинг один.
– Хорошо, ступай! Принеси нам варенья и свежего хлеба, – приказала Дели.
Она взглянула на священника, чтобы вместе с ним посмеяться над этой наивной оценкой его аппетита на сладкое. Но он смотрел в окно, не поворачивая головы, уши его горели. Слово «живот», употребленное отнюдь не в библейском значении, вряд ли было уместно при данных обстоятельствах. «Эти туземцы бывают порой несносны», – подумал он.
Чарльз и Дели обменялись понимающей улыбкой. Сиделка равнодушно жевала бутерброд с маслом.
– Отломи мне краешек вот с этого боку, – попросил Чарльз. – Я люблю пудинг с сырцой.
– Только смотри не проговорись тете! – предостерегла его Дели. Чарльз подмигнул ей с видом заговорщика:
– Ни за что на свете!
Сиделка была молчаливая особа не первой молодости, с крупными чертами лица, с темными полукружиями под глазами и плотно сжатым ртом. Похоже, она имела основания обижаться на жизнь. Дели поймала себя на мысли, что не хотела бы оказаться на ее попечении, будучи совершенно беспомощной. Чарльз однако утверждал, что сиделка она превосходная. За столом женщина не проронила лишнего слова и оживилась только при упоминании господином Полсоном церковного хора.
– Одно время я пела в мельбурнской церкви, у меня хорошее контральто, – и она снова погрузилась в молчание.
Чарльз посмотрел на нее с новым интересом.
– А у меня тенор, и говорят, неплохой. Если бы поучиться в свое время… – он глубоко вздохнул.
Пока Дели помогала собирать со стола, священник достал все необходимое для обряда: освященные хлеб и вино, чашу для святых даров; потом он облачился в белую рясу и расшитую столу.[11]
В спальню больной внесли маленький столик, накрытой чистой белой тканью.
Дели преклонила колени, но, молясь вместе со всеми, не могла сосредоточиться на церковной службе. Она рассеянно подумала, что у священника красивые руки и ухоженные ногти; его монотонный немного гнусавый голос воздействовал на нее не более, чем пение сверчка за окном.