Рене возмущенно перебил его:
– Не спрашивайте меня, доктор! Я только одно думаю: что меня окружают свиньи.
Риварес, горько усмехнувшись, поднял на него глаза.
– А какого черта вы ожидали? – огрызнулся Маршан. – Послушайте, хоть вы-то не валяйте дурака.
Его голос внезапно стал ласковым. Рене рассмеялся.
– Хорошо, дед. Постараюсь не валять.
На рассвете следующего дня Рене внезапно проснулся. Маршан тряс его за плечо. Гамак Лортига был пуст.
– Он ушел, и с ним Бертильон. Они взяли с собой ружья. Рене и Маршан молча смотрели друг на друга.
– И Ривареса нет.
– Он дежурит. Им как-то удалось проскользнуть мимо него. Мартель…
– Да?
– Что вы сделаете, если эти двое опять принесут акауана?
– Утоплю птицу в реке. Что же мне еще остается? Не могу же я следом за птицей утопить и их.
Маршан сурово посмотрел на Рене и, не говоря ни слова, пошел в палатку начальника.
Через час любители ранних прогулок вернулись, положили ружья и сели завтракать. Дюпре подверг их строгому допросу, но оба твердили в один голос, что отправились на поиски бабочек, а ружья взяли с собой на всякий случай. Однако они о чем-то весело шептались с де Винем. Пока они пересмеивались, пришел Риварес, бледный и расстроенный. Он не прикоснулся к еде и, казалось, не замечал направленных на него презрительных взглядов. Де Винь сказал, что Риварес «с перепугу позеленел».
Рене весь день занимался составлением карты. Ночью, когда он дежурил, к нему подошел Дюпре.
– Идите спать. Я покараулю.
Рене отправился спать, размышляя, как это Маршану удалось добиться своего. Перед рассветом его разбудил чей-то шепот. В ушах у него звучало слово «акауан», и он увидел, как из палатки неслышно выскользнула какая-то фигура. Он тут же вскочил, заподозрив, что вчерашние беглецы опять собрались тайком поохотиться. Но Лортиг мирно храпел рядом с ним. Пустовала постель Ривареса.
«Должно быть, эта проклятая птица мне просто приснилась», – подумал Рене и снова заснул.
За завтраком Риварес отсутствовал. Вдалеке глухо гремели барабаны.
– Наверно, танцуют, – заметил Лортиг.
Маршан ничего не сказал, но у него было такое лицо, что Рене вздрогнул, и ему почудилось, что теперь барабаны звучат как-то по-иному.
Дюпре вышел довольно поздно и был так бледен, что встретивший его у входа Штегер воскликнул:
– Что с вами, полковник? Вы больны?
Дюпре, не отвечая, прошел в палатку.
– Господа, мы должны готовиться к нападению. Начальник носильщиков предупредил нас: вчера в лесу нашли подстреленного из ружья сокола акауана.
Полковник сделал паузу. Бертильон с пылающим лицом поднялся с места.
– Полковник, я пошел… я не думал, что…
– Погодите, Бертильон, – вмешался гасконец, – это моя затея. Виноват во всем, полковник, я. Это я уговорил Бертильона пойти со мной. На беду пуля только задела птицу, и она улетела. Искренне сожалею, если эта безобидная шутка доставит нам неприятности, во всем виноват один я.
– Возможно, – сказал Дюпре, – но, к сожалению, это нам не поможет. У одной из девушек начались судороги, и колдун сказал, что все молодые женщины племени умрут. Воины готовятся напасть на нас.
Раздались приглушенные возгласы. Один Лортиг ничего не понял, его наивное презрение к «туземцам» было не легко поколебать. Он подбадривающе улыбнулся товарищам, но все лица были серьезны, и, не получив ни у кого поддержки, Лортиг обиделся.
– Я уже принес свои извинения. Конечно, я виноват, но ведь меня вывели из себя. И вряд ли опасность столь серьезна. Господин Риварес, конечно, не отличается храбростью, и ему кажется, что…
Лортиг не договорил – у него перехватило дыхание. Губы Дюпре стали дергаться. Из рук Рене со звоном упала кружка, кофе разлилось по земле.
– Где Риварес? – хрипло спросил он, схватившись рукой за столб, поддерживающий палатку.
– Он пошел к туземцам.
– Один?
– Один.
– Но его же убьют! – вскричал Штегер.
Дюпре отвернулся и тихо проговорил:
– Другого выхода не было.
Он рассказал им, что произошло, – быстро, спокойно, не выбирая слов. Он был так потрясен, что стал говорить совсем просто.