Снова перед ним была залитая солнцем набережная, в холодном небе темнели башни собора, и желтые листья, как на ножках, бежали навстречу. Он повернулся к Рене.
– Простите, у меня закружилась голова. Вы, кажется, что-то сказали?
– Может быть, вы поможете нам пережить первое, самое тяжелое время. На той неделе мы отвезли Маргариту домой, и я приехал в Париж в связи с моим новым назначением. Я хотел бы сразу после каникул приступить к работе, но сейчас мне нужно вернуться домой. И мне страшно подумать, как я встречусь с Маргаритой. Со временем мы, конечно, привыкнем. Но вначале… Вы не можете поехать со мной? Мне кажется, нам будет легче при постороннем. Я знаю, что прошу вас о большом одолжении.
– Конечно, я поеду, если вы этого хотите. Когда вы собираетесь выехать?
– На той неделе, в среду. Вы успеете собраться?
– Успею. Но вы уверены, что вашей сестре будет приятно присутствие постороннего человека? Ведь мы незнакомы. Рене, поколебавшись, ответил:
– Сейчас я ни в чем не уверен, я даже не знаю, как она вас встретит, она еще не совсем пришла в себя. На нас всех это очень подействовало. Как-то на днях мой брат Анри сказал мне, что, будь он рядом, ничего бы не случилось. А ведь он добрейший человек. Я скажу вам правду – я просто боюсь.
Я, конечно, болван. В Лионе я отнял у Маргариты яд. Она обещала, что это не повторится, но я ей ничем не могу помочь. Один мой вид напоминает ей о случившемся. Если ее чем-нибудь не отвлечь от этих мыслей, она попросту сойдет с ума. Приезжайте и постарайтесь что-нибудь сделать.
– Хорошо. Значит, мы едем в среду.
– Спасибо, – ответил Рене. – А сейчас я должен бежать, у меня деловое свидание.
– Вы свободны сегодня вечером? Тогда жду вас к обеду. Если не боитесь беспорядка, можете остаться у меня ночевать. Когда я уезжал, мои вещи убрали, и их не успели распаковать.
Только когда Феликс, беззаботно болтая, повернулся, чтобы попрощаться, Рене заметил, как изуродована его щека.
– Что это с вашим лицом? Вся щека рассечена! Феликс рассмеялся:
– Да, теперь уж конец моей «женственной красоте», как выражался наш добрый друг Ги-йоме.
– К черту Гийоме! Откуда это у вас?
– К черту так к черту! Я не возражаю. Это у меня от-туда же, откуда у котят берутся рваные ушки. Я дрался.
– Дрались?
– Это длинная история. Лучше поберегу ее для замка. С тех пор как мы расстались, у меня было много з-забавных приключений.
Рене внимательно посмотрел на него.
– Кажется, они не пошли вам на пользу.
– Разве? Значит, мне тем более нужен деревенский воздух. Как полезно мне будет отдохнуть в Бургундии! Это вы превосходно придумали!
В дороге Рене не раз казалось, что Феликс старается развлечь его разговорами. В конце концов он встревожился, но ненадолго. Эта ровная веселость не имела ничего общего с тем напускным весельем, которое так испугало его на прошлогоднем банкете Географического общества. Раз Феликс не острит без удержу – бояться нечего. Правда, он очень похудел, и вид у него измученный, но это, вероятно, от раны. Ему нужно отдохнуть. Да, но… он дрался?
Рене украдкой взглянул на обращенную к нему неизуродованную щеку. Он давно уже понял, что знает о Феликсе очень мало, но любопытство его не мучило. Если знаешь горести друга, но ничем не можешь помочь, ему от этого не легче, а в остальном – король всегда поступает правильно.
Однако, когда их поездка подходила к концу, Феликс сам заговорил об этом. Он не стал упоминать о собственных злоключениях и не назвал синьора Джузеппе, а серьезно и беспристрастно рассказал о цели восстания в Апеннинах и о том, как развивались события. Потом добавил: